Подборка новогодних страшных историй

Материал из КрипиВики - энциклопедия крипоты и паранормального
Перейти к навигации Перейти к поиску
Часики.png Внимание, это длиннопост: чтение займет продолжительное время.

Для создания соответствующего новогоднего настроения!

Самая долгая ночь в году (Ю. Нестеренко)

С Новым годом!

Самая долгая ночь в году — это отнюдь не ночь зимнего солнцестояния с 21 на 22 декабря. Это ночь с 31 декабря на 1 января — единственная в году ночь, которая для абсолютного большинства не сливается в размытое мгновение сонного небытия, а растягивается на много часов, заполненных разнообразными событиями — чаще, конечно, незначительными и не оставляющими после себя ничего, кроме похмельной головной боли и остатков заливной рыбы в холодильнике на следующий день, но иногда — иногда эти события способны перевернуть всю дальнейшую жизнь.

Даже самый пустяковый эпизод, который в иной день не имел бы никакого продолжения, в эту ночь может обрести некий символический смысл и стать поворотной точкой — к добру или к худу? Кто знает! Жаждущие уйти от рутины будней в новогоднюю сказку обычно забывают, что не все сказки хорошо кончаются. Конечно, сама по себе эта ночь ничем не отличается от других, да и вообще, далеко не все человечество празднует смену лет по григорианскому календарю; но, в конце концов, для человека реально существует только то, во что он верит.

Так думал Андрей Сулакшин, покачиваясь вечером 31 декабря в вагоне электрички, уносившей его все дальше и дальше от города, от сияния его реклам и иллюминаций, от бесконечной вереницы машин, все еще куда-то спешащих за несколько часов до праздника, от обмотанных гирляндами елок на площадях и сомнительных молодежных компаний, палящих в небо из ракетниц, от очередных «Главных песен о старом», «Иронии судьбы» и новогоднего обращения Президента. Ритмично постукивая на стыках, поезд мчал своих пассажиров вперед, в морозную тьму, мимо белевших во мраке полей, мимо заснеженных лесов, подступавших к самой насыпи, мимо синеглазых семафоров и сиротливых огней далеких поселков. Народу в вагоне было немного, хотя и больше, чем обычно в это время суток; в основном это были спешившие домой провинциалы, которых покупки или иные дела задержали в последний день в городе.

Андрей, однако, был не из их числа.

Пожалуй, он и сам не мог бы точно сказать, что заставило его принять приглашение Валерки присоединиться к их компании и встретить Новый год «вдали от цивилизации», в домике посреди зимнего леса, где даже елка располагалась не внутри, а снаружи; в то время Андрей планировал провести праздничную ночь в более узком обществе.

Но... За минувшие три недели обстоятельства изменились таким образом, что теперь это общество было бы слишком узким, сократившись до самого Андрея и его мамы. Так что, в каком-то смысле все к лучшему. Вместо того, чтобы сидеть дома, предаваясь элегической грусти, он будет веселиться в теплой компании — и, как знать, не заведет ли он уже сегодня новое знакомство? Новогодняя ночь, от которой столь многие ожидают чудес и перемен, хороший для этого повод...

Поезд замедлил ход.

— Фывавовшкое, — объявил машинист по неисправной, как обычно, связи. Андрей встрепенулся, бросил взгляд на проплывавшее мимо окна название станции и поспешно вышел в тамбур. Двери с шипением отворились, впуская холодный воздух и редкие снежинки.

Лесной домик не был таким уж диким и оторванным от цивилизации местом — он находился всего в паре километров от шоссе и менее чем в пяти — от дачного поселка под названием Силикаты (Россия, наверное, единственная страна, где можно встретить топонимы типа «3-я Газгольдерная улица»). В доме была электропроводка и телевизионная антенна на крыше (правда, самого телевизора не было, равно как и радио, и это обстоятельство гордо подчеркивалось инициаторами затеи), и до него можно было доехать на машине. Тем не менее, от станции надо было добираться больше десяти километров — если по шоссе мимо Силикатов и дальше по проселку — или же около шести, если напрямик по тропинке через лес.

Андрей окинул взглядом заснеженную платформу, надеясь, что кто-нибудь из участников вечеринки, приехавших на собственных машинах, может встречать прибывающих на электричке — однако платформа была пуста. Лишь несколько цепочек следов вело от ее края к обледенелой лестнице. Станция не относилась к числу крупных и оживленных, даже по загородным меркам; здесь и летом останавливался далеко не каждый поезд. Насколько помнил Андрей из расписания, в этом году здесь должна была остановиться еще лишь одна электричка; следующий поезд пойдет уже утром.

Поезд закрыл двери и тронулся. Сулакшин вновь оглянулся по сторонам, проверяя, не приехал ли кто одновременно с ним, но он по-прежнему стоял на платформе в одиночестве. «Что ж, — подумал он, — надеюсь, в новогоднюю ночь в лесу не рыщут маньяки». Осторожно спустившись по скользкой лестнице, он зашагал в сторону леса.

Погода была вполне подходящей для прогулки — градуса три ниже нуля, не слякотно, но и не слишком холодно (ночью, впрочем, обещали похолодание). Тем не менее, идти в темноте и одиночестве по лесной тропинке было не особенно приятно. Справа от тропинки была проложена лыжня; Андрей вспомнил, что дома у него мелькала мысль взять с собой лыжи, однако тогда ему не захотелось тащиться с ними по городу.

Пожалуй, лучше бы он тогда преодолел свою лень, зато сейчас быстрее добрался бы до цели. Теперь же оставалось лишь утешать себя картинами тепла и уюта, которые ждут его минут через пятьдесят.

Наконец он добрался до развилки и свернул налево; в скором времени впереди между деревьями показался свет. Домик с укутанной снегом крышей посреди лесной поляны выглядел бы совсем как иллюстрация к новогодней сказке, если бы не две «Нивы», стоявшие недалеко от входа. Летом сюда можно было доехать на чем угодно, но зимой лишь хозяева этих танков чувствовали себя достаточно уверенно для такого путешествия. Андрей окинул взглядом росшую перед домом елку, на которой висело несколько стеклянных шаров; подойдя ближе, он увидел, что они для верности приклеены прозрачной липкой лентой.

Когда часы начнут бить двенадцать, все выбегут сюда с шампанским, будут чокаться друг с другом, выкрикивать тосты, бегать вокруг елки и жечь бенгальские огни.

Андрей подошел к двери и потянул ручку на себя. Внутри звякнул колокольчик. В следующий миг на улицу хлынули свет, тепло и шумные возгласы; на пороге стоял Костик, оказавшийся, должно быть, ближе всех к двери.

— О, Андрюха, хаюшки! Все уже в сборе. Ребята, это Андрей и... — тут он заметил, что что-то не так. — А где Лиза?

— Не знаю. И не особо стремлюсь узнать.

— Угум-с. Понятно. Ну, как говорится, милые бранятся...

— Костик, я полагаю, Лиза — это уже пройденный этап. И покончим с этим.

— Ага. Ну ничо, Андрюха, на наш век женского поголовья в России хватит, — Костик заговорщицки подмигнул, отступая, наконец, назад и впуская Сулакшина. — Шмотки кидай сюда, вешалка все равно нас всех не выдержит, — он указал на куртки, сваленные в угол. Вешалка была оккупирована тремя женскими шубами. В другом углу стояло две пары лыж — как видно, соответствующая мысль посещала не одного Андрея.

Андрей прошел в комнату, где вокруг накрытого скатертью, но еще не сервированного стола уже кучковались человек десять. Его приветствовали; те, что ближе, тянули руки, остальные, чтобы не протискиваться, ограничивались салютующими жестами. Должно быть, Костик успел разыграть некую пантомиму за его спиной, потому что вопросов про Лизу больше не задавали. Андрей не без интереса окинул взглядом присутствовавших девушек, но новых лиц среди них не оказалось.

Возможно, ситуация с Лизой была и не столь однозначна, как он описал Костику. Однако Андрей уже усвоил по собственному опыту, что, если в отношениях возникла трещина, пытаться склеить их заново бесполезно. Все равно так, как раньше, уже не будет. Значит, надо побыстрее смести осколки в совок и отправляться на поиски новой вазы.

«Ну и логика у вас, озабоченных», — словно услышал он мысленно голос Юрия. «Бег по граблям как основной вид спорта. Только получил по лбу — сразу вопит: я еще хочу!» Юрий был убежденным противником всего, что относится к любви и сексу. Андрей не мог не признать, что его рассуждения весьма логичны. «Но я не могу быть таким роботом, как ты», — добавлял он при этом. «Можешь, — отвечал Юрий, — просто не хочешь». «Не хочу», — соглашался Андрей. «Ну тогда мучайся!» — презрительно фыркал его оппонент. Здесь Юрия, разумеется, не было. Он не любил тусовок, а Новый год именовал «глупейшей манерой праздновать тот факт, что жить осталось на год меньше». Сидит, небось, уткнувшись в свой компьютер, и проработает всю ночь. Робот — он и есть робот.

Андрей нерешительно потоптался, ища, к какой бы группе присоединиться. Шура и Саня (их называли так, чтобы различать) увлеченно обсуждали «поддержку ЭсКуЭля в Дельфях», попутно поминая недобрым словом «мастдайных мелкомягких» с их «саксовым АПИ». Для Андрея, чьи познания в программировании простирались не многим дальше печати «Hello world!», все это было китайской грамотой. Ромыч и Ленка, похоже, больше интересовались друг другом, чем окружающими. Плотный и краснощекий Иркутов пересказывал вежливо внимавшим Ксюхе, Вовчику и примкнувшему к ним Николаю сюжет какого-то ужастика, который в его изложении больше смахивал на посредственную комедию. Иркутова все всегда звали по фамилии — его имя было каким-то замшело-заковыристым, не то Евстигней, не то Евлампий, короче, жуть; он и сам не любил свое имя и всегда представлялся просто Иркутовым. Валера Золотарев, хозяин дома (Андрей так и не понял, действительно ли он имеет на лесной домик какие-то права, или просто занял пустующее помещение явочным порядком), перебирал струны гитары, уклоняясь во что-то гребенщиковское, но в этот момент Дина, как всегда, накрашенная сверх меры, попросила его: «Валер, сбацай «Пора по пиву»!»

— Ну, если дама просит, — Золотарев без особой охоты передвинул гитару на коленке, занимая более боевую позицию.

— И не только дама, — поддержал Костик.

— Гхе-гхе, — прокашлялся Валера. — «Иваси». «Пора по пиву». Исполняется в шесть тысяч восемьсот девяносто второй раз.

Если климат тяжел

И враждебен астрал,

Если поезд ушел

И все рельсы забрал...

Андрей тоже неплохо относился к «Ивасям» — да и к пиву, в общем-то, тоже — но предпочел бы услышать что-нибудь менее заезженное. Тем не менее, именно эта песня пользовалась в компании неослабевающей популярностью.

Пора по пиву, пора!

Пора по пиву, пора!

— радостно подхватили припев молодые голоса. Дружный рявк, должно быть, был слышен даже в Силикатах. Даже Саня и Шура прервали свою высокоинтеллектуальную дискуссию ради общего дела.

Когда припев отгромыхал в последний раз, на пороге комнаты появилась Света, жена Золотарева. Они поженились в уходящем году — банальнейшая история, аспирант и дипломница. Беременность Светы была уже заметна, хотя пока и не бросалась в глаза, тем паче под фартуком. В руках она держала большое блюдо с нарезанной тонкими ломтиками копченой колбасой.

— Мальчики, помогите кто-нибудь ножи поточить, — сказала она, ставя блюдо на стол. — И принесите вино из машины, пора уже.

Андрей, стоявший ближе всех, двинулся за ней на кухню (по правде сказать, его вела еще и мысль, что Света на кухне не одна). За спиной звякнул колокольчик и хлопнула дверь — кто-то пошел за вином. Кухня оказалась совсем маленькой — было даже непонятно, каким образом, помимо раковины, плиты, газового баллона и небольшого круглого стола здесь помещаются еще три женщины. Андрей знал еще одну, помимо Светы; точнее, не то чтобы знал, но видел однажды — это была Марго, новая подруга Сани. Третья же девушка, резавшая овощи для салата, была ему незнакома. У нее были пушистые светлые волосы — такие воздушные, что походили на облако. Наверняка она не прятала их под шапку, а ограничивалась шерстяными наушниками. Аналогию с облаком усиливало засилье небесно-голубого цвета в ее облике: у нее были голубые глаза, голубая блузка и сережки с голубыми камешками.

— Андрей, — представился Сулакшин, стараясь не пялиться на нее слишком нагло.

— Катя. Вот вам фронт работы, — она подвинула ему два ножа и точилку.

Вжик-вжик, вжик-вжик. Точить ножи — дело нехитрое. На плите булькали кастрюли, а из духовки шел обалденный запах пирога. Марго и Света по очереди сновали туда-сюда, относя в комнату уже готовые закуски, а Андрей все думал, как бы потактичней выяснить у Кати, с кем она здесь. Андрею, может, и не хватало силы воли на то, чтобы задавить в себе чувства, как Юрий, но заповедь «Не тронь чужое» он уважал. Во всяком случае, когда речь шла о его приятелях.

— Я вас раньше не видел, — сказал он.

«Тонкое наблюдение, — ехидничал двойник Юрия в его мозгу, — учитывая, что вы только что представились друг другу».

— Меня Марго пригласила, — ответила Катя. — Мы с ней вместе на вечернем учимся.

В очередной раз вошла Света, боком протиснувшись между Сулакшиным и стенкой.

— Андрей, поточил? Спасибо. На вот отнеси в комнату, а то тут не протолкнуться, — она вручила ему вазу с яблоками и мандаринами.

Андрей понял, что продолжение беседы откладывается.

Щелк — звяк — у-у, у-у, у-у... Кукушка в часах на стене комнаты одиннадцатикратно исполнила свой долг. Стол был уже почти накрыт; для первого этапа не хватало лишь традиционной миски с салатом, но вот, наконец, показалась и она, торжественно несомая Светой. Компания принялась рассаживаться. Андрей почти не сомневался, что они с Катей сядут рядом, но та села рядом с Марго, и тут же с другой стороны приземлился Шура. Еще одна банальнейшая схема — два приятеля, две подруги...

Андрею пришлось довольствоваться местом даже не напротив, а наискосок. «Ну да ничего, — подумал он, — битва только начинается, мы еще поборемся».

«Только на это вы и способны, — не замедлил констатировать виртуальный Юрий. — Самцы, дерущиеся за самку. Чем вы от животных-то отличаетесь?»

«Отстань», — ответил Андрей.

«Это все твои аргументы? Что и требовалось доказать».

Компания и впрямь предалась животным инстинктам. Полтора десятка молодых и здоровых людей, почти половине из которых пришлось к тому же совершить довольно длинную прогулку по морозу, могли, наконец, больше не сдерживаться и набросились на еду. Стучали о тарелки ножи и вилки, сосредоточенно работали челюсти, миски и банки мелели на глазах. Постепенно, однако, интенсивность пожирания снижалась; голод отступал, а впереди ждали еще курица, жаркое и пирог (Света и Марго пару раз выходили на кухню проведать, как они там). Челюсти по-прежнему работали, но теперь больше в процессе разговора, нежели еды; уже было выпито несколько тостов, начиная с «За нас с вами и за хрен с ними» и заканчивая «Ну, чтоб не последняя!»; наступил черед застольных баек и анекдотов. Андрей слушал рассеянно; что-то было не так. Ему как-то не удавалось влиться в общее веселье. Вероятно, виной тому было то обстоятельство, что Шура, совсем, кажется позабыв о мастдайных мелкомягких, уже оживленно болтал с Катей, почти не отвлекаясь даже на то, чтобы посмеяться над очередным анекдотом, включая и рассказанные Сулакшиным. Но было и еще что-то, заставлявшее Андрея чувствовать себя не в своей тарелке... Пожалуй даже, это был некий физиологический дискомфорт. Съел что-то не то? Пожалуй, нет... Скорее, здесь просто душно. Надо открыть окно. В начале вечеринки комнату проветривали, но с тех пор прошло уже достаточно времени. Стрелки часов близились к полуночи.

Словно в ответ на его мысль о свежем воздухе, Золотарев выудил из кармана пачку сигарет и щегольскую зажигалку. Этот жест послужил сигналом остальным курильщикам, коих в компании было большинство.

— Так, начинается химическая атака, — констатировал Андрей. — Я пошел в укрытие, — перебираясь через колени сидевших справа, он стал пробираться в сторону окна.

— Угу, Андрюх, открой окошко, а то мы тут задохнемся, — сказал Костик, вставляя в рот сигарету. Юрий бы не преминул высказаться насчет «умилительной логики этих двуногих без перьев».

Андрей взялся за шпингалет. Он видел отражение комнаты в стекле, видел, что Катя, похоже, тоже оказалась из племени некурящих и чуть отодвинулась в сторону двери, видел, как Дина тянется с сигаретой через стол к зажигалке, которую ей галантно протягивает Иркутов... И в тот момент, когда палец Иркутова двинулся вниз, поворачивая колесико, Андрей понял, что именно было не так в окружающем воздухе.

В комнате пахло хвоей (хотя елка находилась во дворе, девушки украсили дом еловыми ветками изнутри), духами, свежеочищенными мандаринами и другой снедью... и сквозь все эти запахи пробивался еще один.

Запах газа.

Андрей успел сделать полоборота и открыть рот, чтобы крикнуть, что нельзя зажигать огонь, кажется, он даже успел выкрикнуть какой-то звук... Но в этот момент колесико зажигалки высекло искру.

Удар, полет, боль, темнота.

Сначала вернулась боль. Потом — холод.

Особенно холодно было лицу и рукам. Холодно и мокро. Андрей провел языком по немеющим губам и ощутил вкус пресной воды, затем — вкус крови.

Он понял, что лежит в снегу. Где-то позади слышался треск пламени.

Андрей попытался встать. Безуспешно. Так иногда бывает во сне, когда нужно бежать, а тело тебе не повинуется. Только теперь это был не сон.

Он вновь попытался подняться, упираясь руками в снег. На этот раз ему удалось приподнять голову. Снег под его лицом был красным от всполохов пожара... Нет, от всполохов он был рыжим, а красным он был от крови. Андрей осторожно ощупал лицо правой рукой. Кажется, глубокий порез на лбу и на правой щеке тоже... Ну еще бы, его вышвырнуло сквозь стекло. Но хуже было с левой щекой. Казалось, она вся состоит из боли. И это не порез, это ожог. Ему еще очень повезло, что он не обгорел весь — очевидно, падая, перекатился по снегу, и это сбило пламя. Удивительно, что уцелел глаз... Оба глаза. Возможно, он моргнул в самый момент взрыва. Возможно. Тогда он мог этого не заметить. Теперь не замечать моргания было трудно — оно отдавалось болью, левое веко тоже было обожжено.

Но боль — это не самое страшное. Боль можно стерпеть. В это трудно поверить, но можно, люди терпят и не такое. Главное — он видит, слышит, чувствует, его руки работают — пальцы закоченели в снегу, но теперь кровообращение восстанавливается... Ноги! Он понял, что не чувствует ног.

Он вообще не чувствовал нижнюю половину своего тела.

«Ушиб, это просто ушиб и последствия шока», — сказал он себе. «Сейчас это пройдет».

«Не говори глупостей, — ответил ему Юрий. Сейчас его голос звучал так отчетливо, словно он стоял рядом. — Хоть раз в жизни назови вещи своими именами. У тебя сломан позвоночник».

«С какой стати? — возмутился Андрей. — Я упал на мягкий снег!»

«Тебя вышвырнуло взрывом через закрытое окно. Твоим телом выбило прочную деревянную раму. Да и потом могло приложить каким-нибудь обломком».

Андрей застонал и, упираясь руками, повернулся набок. Теперь он мог видеть пылающий дом и разбросанные вокруг головешки. Его обожженная щека чутко откликнулась на идущее от огня тепло.

— Эй! — крикнул он и поразился, как слабо звучит его голос. — Есть кто живой?

Лишь жадный треск пламени был ему ответом.

«Никаких шансов, — сказал Юрий. — Ты находился в самом выигрышном положении — у окна. Тебя выбросило. Остальные просто сгорели внутри».

Сулакшин снова перевернулся на живот. Ребра с правой стороны незамедлительно отозвались болью, тупой, но сильной. Сломаны? Пожалуй, все-таки нет, иначе было бы еще хуже.

Надо доползти до входа. Если кто-то выжил, там есть следы. И потом, там машины. Если они, конечно, не уехали. Андрей не умел водить машину, а если бы даже и умел, как бы он это делал без ног?

Но об этом он пока не думал. Надо ползти. Это не сложно. Напрягаем мышцы левой руки... вот та-ак... теперь правой... как больно, блин! пра-авой... ничего, к боли можно притерпеться... опять ле-евой...

Он дополз до угла и, едва завернув за него, понял, что надежды были тщетными. Обе «Нивы» горели. Судя по всему, догорали, так что бензобаки уже успели взорваться, и с этой стороны опасности не было.

Очевидно, машины стояли слишком близко к выбитой взрывом двери — по крайней мере, одна из них, с которой огонь перекинулся на вторую.

«Ты бы все равно не смог вести, — утешил Юрий. — Даже завести бы не смог. Водители из города не оставляют ключ в зажигании, даже если приезжают в лес».

«По крайней мере я мог бы забраться внутрь и ждать помощи, а не лежать на снегу», — возразил Андрей.

«Бессмысленно рассуждать в сослагательном наклонении. Исходи из реальной ситуации».

В этот момент чуть в стороне от машин Андрей заметил лежащую в снегу фигуру. Значит, кому-то все-таки удалось выбраться! Вряд ли этого человека могло выбросить через дверь — они все тогда были в комнате, никто не находился в передней. Значит, он выбежал сам.

И хотя он, несомненно, ранен, иначе не лежал бы на снегу, но, вероятно, все-таки жив.

Андрей, как мог быстро, пополз к лежавшему. С каждым движением вперед, однако, он все больше убеждался, что простертая в снегу фигура кажется черной вовсе не из-за особенностей освещения.

Когда он подполз вплотную, подозрения превратились в уверенность. Черные лоскуты сгоревшей кожи и одежды покрывали все тело. На фоне общего запаха гари, шедшего от пылающего дома, резко пахло горелым мясом, жжеными волосами и какой-то химией — должно быть, синтетикой, входившей в состав костюма. Судя по комплекции, это была девушка; к тому же из снега в паре метров позади торчала туфля.

Андрей передвинулся правее, и его лицо оказалось рядом с головой трупа. На его несчастье, голова была повернута в его сторону, и он увидел то, что еще недавно было лицом, способным очаровать большинство мужчин. Оскал зубов в безгубом рту, дыра на месте носа, спекшиеся мутные шары глаз, вывалившиеся из орбит и свисающие на ниточках нервов. Круглую голову, странно выглядящую без волос, покрывала черная корка. Среди этой корки, на том месте, где когда-то было ухо, Андрей увидел вплавившуюся в кожу сережку с голубым камешком.

Катя.

Ее пышные, воздушные волосы сослужили ей плохую службу. Они вспыхнули, как тополиный пух. Хотя, конечно, дело не только в волосах. В тот момент, когда она выбежала, она уже горела вся. Скорее даже следует винить ее одежду, оказавшуюся слишком легко воспламеняющейся.

Андрей уже начал отползать в сторону, и в этот момент его желудок принялся исторгать все, что было съедено и выпито. Андрей блевал, не в силах даже поднять голову достаточно высоко, и брызги летели ему в лицо, а кислый, отдающий вином запах бил в ноздри, вызывая новые позывы. Наконец последние, уже сухие спазмы перестали сотрясать измученное тело. Андрей с трудом отполз от оставленной им лужи и в изнеможении упал на снег.

«Долго ты намерен здесь прохлаждаться?» — осведомился Юрий.

«Пока меня не спасут», — обессиленно ответил Андрей.

«Тебя никто не спасет. Дом скоро догорит, и к утру не останется даже дыма, который можно заметить с шоссе. Вас хватятся не раньше завтрашнего вечера. Ночью обещали по области до минус двенадцати. К тому времени, как сюда кто-нибудь доберется, твой труп уже промерзнет настолько, что по нему можно будет стучать, как по дереву — если кому-то вдруг захочется сплюнуть через левое плечо».

«Что же делать?»

«Ты меня спрашиваешь? Ну вообще-то вариантов два: лежать и ждать смерти или ползти к людям».

«До станции шесть километров. И до Силикатов — почти пять».

«Ничего не могу с этим поделать».

Андрей обдумал ситуацию. В поселке у станции, конечно, есть медпункт, телефон и все такое, но до станции ему не доползти. До Силикатов — тоже не просто, но это, по крайней мере, ближе. К тому же всего через два километра он будет уже на шоссе, а там можно встретить машину. Конечно, ночью шансы не велики, но может же ему повезти хотя бы в этом. На самом деле два километра до шоссе по прямой, а он не может ползти по глубокому снегу, да еще без всяких ориентиров. Значит, нужно двигаться тем путем, каким приехали сюда «Нивы», и путь получится несколько длиннее. Но об этом лучше пока не думать. Главное — машины оставили следы на снегу, и он не собьется с дороги. Тропа, ведущая до проселка — самый сложный участок, на ней много снега, и хорошо, что ее предстоит преодолеть в первую очередь, пока у него еще достаточно сил. Достаточно ли? Не думать об этом! Надо ползти вперед. Ле-евой... пра-авой... ле-евой...

Преодолев пару десятков метров по следу протекторов, Андрей наткнулся на какой-то бесформенный предмет, торчавший из снега. Он поднес эту вещь к глазам; это оказалась кастрюля, наполовину вывернутая наизнанку — одна из ее ручек смотрела внутрь. Андрей оглянулся на горящий дом и теперь увидел его с третьей стороны — с той, где находилась кухня. Здесь не осталось стены и поднимавшейся над ней части крыши; тлеющие обломки были веером разбросаны в радиусе не меньше тридцати метров. Андрей надеялся, что среди этих разбросанных по снегу предметов нет ничего хуже обломков стены или мебели.

«Если даже и есть, что от этого меняется?» — хмыкнул циничный Юрий.

К тому времени, как Андрей преодолел поляну и углубился в лес, он впервые почувствовал, насколько здесь холодно. Гигантский костер уже не согревал его, и эффект первичного шока уже не действовал, а ведь его теплая куртка, шапка и перчатки остались в доме. Кисти рук нестерпимо ломило, снег забивался под пиджак (черт его дернул надеть пиджак, надо было просто взять свитер) и лез в лицо. В последнем обстоятельстве, правда, был и некоторый плюс — это избавило от мерзкого вкуса во рту после приступа рвоты и предохраняло хотя бы от жажды. И все же холод пронзал все его израненное тело. А ведь это только начало пути, и с течением ночи температура будет только падать... Он попытался ползти быстрее, чтобы хоть как-то согреться. Л-левой, п-равой, л-левой, п-равой...

Его запала, впрочем, хватило не слишком надолго. Он остановился, посмотрел вперед (чертова проселка все еще не было видно, хотя Андрей хорошо помнил, что от него до поляны рукой подать) и бессильно уронил голову в снег. Отдышавшись, он пополз дальше в первоначальном темпе. Но чем дольше он полз, тем сильнее становился иррациональный страх, что он ползет не туда, хотя следы шин ясно указывали путь.

«Что, если они приехали каким-то кружным путем?» — подумал он.

«Вот делать им больше нечего! — усмехнулся Юрий. — Ползи давай».

«Но почему до сих пор нет проселка?»

«Потому что ползком на руках человек передвигается значительно медленней, чем пешком или тем паче на машине».

По мере того, как он полз, под его грудью скапливался снег, и Андрею приходилось периодически останавливаться, чтобы отгрести его в сторону. Его била крупная дрожь, зубы стучали. Холод, пронизывающий холод был едва ли не хуже, чем боль, к которой он уже начал привыкать.

Наконец под его бессильно опущенным лицом — он уже давно не смотрел вперед, мыщцы шеи затекали, отдаваясь болью в затылке — вместо рыхлого снега оказался накатанный наст. Проселок! Сколько времени он сюда добирался? Когда он в первый раз взглянул на запястье, то не обнаружил там часов — должно быть, ремешок оборвался или расстегнулся. Субъективно ему казалось, что он ползет уже не один час — а ведь это был лишь самый короткий отрезок пути. Так или иначе, это первая победа, и он заслужил более продолжительный отдых. Андрей растянулся на ледяной дороге, словно на пуховой перине. Сейчас он немного полежит и поползет дальше... сейчас... немного...

«Не спать!!! — рявкнул Юрий ему прямо в ухо. — Нашел время и место!»

«Я... я не хотел», — испуганно оправдывался Андрей.

«Не ложись больше. В следующий раз отдыхай, опираясь на локти».

Андрей, наконец, выбрался на дорогу целиком, развернулся направо и пополз дальше. Ле-евой... пра-авой... Теперь стало легче. То ли несколько минут сна помогли, то ли открылось второе дыхание... да, прежде всего, гладкая ровная дорога пришла на смену засыпанной снегом тропе. И даже ноющая боль в закоченевших руках куда-то отступила... он их просто уже не чувствовал.

«Пальцы! — не замедлил отреагировать Юрий. — Разотри их снегом, пока не поздно!»

«Да ну, и так хорошо», — вяло подумал Андрей.

«Нет, вы только полюбуйтесь на этого идиота! Ты кровеносную систему в школе проходил? Ты понимаешь, что в данный момент твои руки умирают, и придется их тебе ампутировать?»

Андрей встряхнулся и пополз к обочине, чтобы зачерпнуть снега. Несколько раз провел одной ладонью по другой, растирая между ними рассыпчатый белый порошок... C тем же результатом он мог бы тереть друг о друга деревянные дощечки.

«Работай, работай пальцами, — наставлял Юрий, — сжимай-разжимай, сжимай-разжимай. Ты должен восстановить кровообращение».

Он попробовал. Пальцы не слушались. Это было дикое зрелище — он смотрел на свою руку и не мог сжать ее в кулак. Впрочем, если учесть то, что произошло с его ногами...

Нет, руки он так просто не отдаст! Он принялся тыкать рукой в дорогу, заставляя пальцы сгибаться. Сперва они шевелились бессильно, словно резиновые, затем... В них родилось легкое покалывание, и пальцы дрогнули в ответ на усилия его мышц. Он поспешно проделал то же самое с другой рукой и снова принялся яростно тереть руки снегом. Покалывание усилилось, превращаясь в жжение... затем он почувствовал, как в его пальцы горячей волной возвращается боль.

Возвращается жизнь. Жизнь — это боль.

На какой-то момент боль стала такой сильной, что он закусил губу и застонал. Но пальцы снова работали. Он растирал их еще какое-то время, потом осторожно согрел дыханием.

«Теперь разотри нос и уши», — велел Юрий. Это оказалось легче, хотя тоже болезненно.

Ле-евой... Пра-авой... Ле-евой... Пра-авой... Леее...вой... Прааа...вой... Лее...вой — передышка — праа...вой — передышка... Сколько он уже прополз? Сколько в пространстве и сколько во времени? Какая бесконечная ночь... Ночь смены лет. Ночь праздника и веселья. Люди пьют шампанское, дарят друг другу подарки и поздравляют «с новым счастьем». Им нет дела до того, кто, коченея и выбиваясь из последних сил, ползет с перебитой спиной через нескончаемый черный лес... ползет, словно полураздавленный таракан...

Андрей снова ощутил на губах теплую соленую влагу, но это уже была не кровь. По его щекам текли слезы.

Он вспомнил, как однажды в детстве поймал большую муху и оторвал ей все ноги, оставив крылья. Ему было любопытно, как она теперь будет летать. Отпущенная в воздухе, муха полетела с плавным снижением, а потом ударилась в стену и упала на пол. Оттуда взлететь она уже не смогла и лишь жужжала, медленно сдвигаясь вдоль пола.

Неужели случившееся с ним — воздаяние за какую-то муху? Да нет, бред!

«Разумеется, бред, — прокомментировал Юрий. — Типично человеческий инфантилизм — как проблемы, сразу ударяться в мистику. Ты еще "Отче наш" прочитай».

«И прочитаю! — ответил Андрей. Прежде он не считал себя верующим, но прежде самой опасной его проблемой был не сданный вовремя зачет. — Отче наш, иже еси на небеси... Да святится имя твое, да придет царствие твое, да будет воля твоя..».

«Дур-рак!» — констатировал Юрий.

«Хлеб наш насущный... — упрямо продолжал Андрей. — Блин, как там дальше... И отпусти нам долги наши, как и мы отпускаем должникам нашим... Но избави нас от лукавого..».

«Давай-давай, — изгалялся Юрий. — Спецподразделение ангелов уже выслано по вызову. Если ты и дальше будешь заниматься такой ерундой вместо того, чтобы ползти, они успеют как раз вовремя, чтобы подхватить твою душу в момент расставания с телом».

Андрей некоторое время собирался с силами, опершись на локти и уронив голову. Затем, скрипнув зубами, пополз дальше.

Кто виноват в том, что произошло? Лиза? Нет, если бы не их размолвка, они бы приехали туда вдвоем, только и всего. Дина? Иркутов? Да все курильщики, какая разница, кто первый щелкнул зажигалкой... Минздрав предупреждает — курение опасно для вашего здоровья. Вот уж, воистину. Хотя куда больше виновата Золотарева или Марго — кто там из них был на кухне в последний раз и не завернул толком кран баллона... привыкли дома к электрическим плитам и микроволновкам... впрочем, они, в любом случае, за свою вину расплатились сполна. А что теперь будет с ним? Всю жизнь в инвалидной коляске? Стоит ли прилагать столько усилий ради такой жизни?

«Не раскисать, — скомандовал Юрий. — Может, теперь ты наконец усвоишь, что единственная реальная ценность в человеке — это его мозг. Все остальное — не более чем инструменты. Когда инструменты ломаются, это неудобно, но это всего лишь чисто техническая проблема. Главное, что твой мозг пока что работает».

«Посмотрел бы я на тебя на моем месте», — пробурчал Андрей.

«Я уже сказал — это неприятно, но не смертельно. Тем более что у тебя вышли из строя далеко не самые необходимые инструменты. Ноги не так уж сильно нужны цивилизованному человеку. Освоишь, наконец, толком компьютер и будешь работать, не вставая. Все, что нужно для жизни, можно заказывать по телефону, а теперь еще и по интернету, были бы деньги. Существо эпохи информационных технологий мало нуждается в перемещениях в пространстве. Вот если нечем нажимать на клавиши — это действительно проблема».

«Спасибо, ты меня очень утешил», — язвительно ответил Андрей.

«А я здесь не для того, чтобы тебя утешать. Я всего лишь называю вещи своими именами».

Внезапно Андрей услышал впереди шум. Это был звук, настолько хорошо знакомый каждому горожанину, что обычно сознание даже не фиксирует его — звук автомобильного мотора. Как видно, шоссе было уже совсем рядом.

Андрей рванулся изо всех сил. Левой-правой-левой-правой...

— Эй! — кричал он. — Эй, на помощь! На помощь!

Впереди между деревьями замелькал свет фар. Совсем близко, метров двадцать.

— Помогите!!! — кричал Андрей, надрывая горло. Он уже понял, что ему не успеть, но по-прежнему извивался и отталкивался руками.

Шум достиг кульминационной точки и стал удаляться.

Когда Андрей выполз на шоссе, он еще успел увидеть вдалеке красные звездочки задних фонарей машины.

Сулакшин со стоном уронил голову на руки. Слезы катились по его лицу, падая и тут же замерзая на холодном асфальте.

Ему не хватило пары минут, может, даже меньше... Если бы он тогда не остановился для молитвы... Впрочем, ему все равно была нужна передышка.

«Ну что ж, до шоссе ты добрался, — резюмировал Юрий. — Теперь разворачивайся направо и двигай к Силикатам».

Однако это было проще сказать, чем сделать. У Андрея болели руки, плечи, спина — в общем, все мышцы в той части тела, что еще сохраняла чувствительность. Последний отчаянный рывок окончательно его обессилил.

«Может, просто подождать следующую машину?» — робко подумал он.

«Следующей машины может не быть еще много часов. Не забывай, что в эту ночь люди празднуют, а наутро будут трезветь и отсыпаться».

Андрей продолжал лежать.

«Ты все понял?» — осведомился Юрий.

«Да понял я, понял... Сейчас, только с силами соберусь».

«Собирайся, только быстрее. Здесь сейчас где-то минус десять, не самая подходящая погода, чтобы загорать. Помни, кстати, про пальцы, нос и уши».

Андрей глубоко вздохнул (ребра в очередной раз напомнили о себе) и, стиснув зубы, пополз по обочине в сторону Силикатов.

Теперь ползти было труднее — сказывалось все вместе: полученные травмы, усталость и переохлаждение организма. После попыток докричаться до машины у него саднило и першило в горле, и это ощущение не проходило. Несколько раз Андрей разражался сухим, не приносящим облегчения кашлем. Горячий пульс стучал в висках, отдаваясь тупой болью. Глаза слезились не переставая.

Ле...ввв...ой... Пра...ввв...ой... Ле... Его рука уперлась во что-то твердое и холодное, вроде палки, но вместе с тем как будто покрытое мехом. Андрей поднял голову и увидел собаку — одну из бесчисленных жертв двойного предательства человека, который сначала вышвыривает своих друзей на улицу, а потом давит машинами. Этого крупного рыжего пса не раскатало в коврик, как многих его сородичей — должно быть, его отбросило ударом; так или иначе, после наезда он был еще жив. У него хватило сил доползти до обочины, где он и издох. Вот уж воистину — издох, как собака. Из оскаленной пасти тянулись черные сосульки замерзшей крови. На месте правого глаза зияла рваная дыра — вряд ли результат столкновения, скорее, успела постараться ворона.

Андрей брезгливо отдернул руку от промерзшей собачьей лапы. К горлу снова начала подниматься тошнота.

«Он, как я, — подумал Андрей. — Так же полз с перебитой спиной... и я так же сдохну здесь на обочине».

«Без банальных метафор, конечно, не можешь обойтись? — поинтересовался Юрий. — Тоже мне, князь Андрей Болконский, созерцающий засохший дуб! Сулакшин твоя фамилия. Обползай эту дохлятину и двигайся дальше».

И Андрей двинулся. Кусая губы, кашляя и периодически постанывая, он полз и полз вдоль черного ночного шоссе, бесконечного, как сама смерть. Мысли его начинали путаться, в голове проносились бессвязные обрывки фраз, как это бывает при засыпании, в какие-то моменты он даже переставал понимать, где он и что с ним — но руки по-прежнему поочередно выдвигались вперед, упирались в смерзшийся снег и тянули за собой тяжелое непослушное тело. Абстрактные понятия, такие как «Новый год» или «медицина», таяли и уходили, оставались простые сущности, понятные первой сигнальной системе — боль, холод, тьма, свет...

Андрей не сразу понял, что видит свет. Какое-то время он лишь тупо смотрел на него, как загипнотизированный. Свет. Приближается. Два глаза. Фары. Машина!

Сознание щелчком встало на место. Автомобиль был еще довольно далеко, но ехал быстро, не ожидая каких-либо помех на прямой и пустынной дороге. Андрею следовало поскорее переползти на встречную полосу, чтобы не остаться не замеченным — и чтобы у водителя было время затормозить. Не хватало еще попасть под ту самую машину, которая должна его спасти.

Андрей быстро, как только мог, пополз через дорогу. Грубый наждак асфальта немедленно принялся драть его одежду и кожу измученных рук, но Андрей не обращал на это внимания. Боль, холод и слабость отступили, во всем мире осталась только узкая полоса асфальта и мчащийся навстречу автомобиль.

Андрей переполз разделительную линию и остановился, чтобы не лезть под колеса. Одной рукой он упирался в шоссе, а другой размахивал — как ему казалось, высоко, хотя на самом деле на уровне головы. Фары ослепили его — стало быть, он попал в полосу света, и водитель не мог его не увидеть. Действительно, визгнули тормоза, и машина стала сбрасывать скорость. Но, как видно, водитель заметил его все же слишком поздно и не смог полностью остановиться, а вынужден был объехать. Андрей устало опустил вторую руку. Дело сделано. Сейчас машина окончательно остановится где-то позади него, хлопнет дверца, послышатся торопливые шаги...

Двигатель снова взревел, набирая обороты. Звук быстро удалялся. Андрей, не веря ушам своим, повернул голову. Автомобиль мчался прочь еще быстрее, чем раньше.

«Он уехал, — тупо подумал Сулакшин. — Уехал».

«Как видишь», — согласился Юрий.

«Может, он поехал за помощью?» — Андрей попытался ухватиться за надежду.

«За помощью! Не смеши меня! Бросил тебя подыхать на морозе, чтобы поехать за помощью!»

«Но почему? Почему он не остановился?»

«Мир состоит не из добрых самаритян, как ты мог уже не раз убедиться, — усмехнулся Юрий. — Ему — или ей, это могла быть и женщина, — короче, тому, кто за рулем, совершенно ни к чему лишние проблемы. Везти тебя в больницу, давать показания милиции, а вдруг ты еще умрешь по дороге... И вообще, откуда этому человеку знать, что ты действительно нуждаешься в помощи, а не сообщник бандитов, желающих завладеть его машиной? Тачка-то классная была, между прочим. «Ауди», если я не ошибаюсь».

Андрей попытался ползти к противоположной обочине. Асфальт ободрал ему локоть через дыру в пиджаке и рубашке. Головная боль охватила уже лоб и затылок, откуда-то изнутри волнами накатывала дурнота. Сулакшин закрыл глаза и повалился на асфальт.

«Эй, эй! Разлегся! Ты покамест не в Силикатах. Поднимайся и ползи вперед».

«Не могу», — ответил Андрей, не открывая глаз.

«Можешь. Просто не хочешь».

«Сил совсем нет. У меня, наверное, температура».

«Если не будешь шевелиться, у тебя скоро будет температура минус десять. Ползи».

«Дай мне немного отдохнуть».

«Знаем мы эти отмазки. Ты сейчас уснешь и уже не проснешься. Ползи. Ну? Ни за что не поверю, что ты не можешь просто передвинуть вперед левую руку. Это пустяковое усилие. Вот так. А теперь напряги бицепс. Помогай себе правой рукой, отталкивайся! Вот видишь, а говоришь — не можешь. Теперь правую руку вперед..».

Кое-как, продирая новые дыры в одежде и ссадины на коже, Андрей добрался до обочины.

«Все, теперь ты уже не на асфальте. Теперь будет легче. Не останавливайся. Отдыхать будешь потом».

Теперь эпизодическими были уже не моменты забытья, а моменты прояснения сознания. Несколько раз Андрей приходил в себя, обнаружив, что сползает в канаву или, напротив, вновь обдирает локти об асфальт. В ушах монотонно пищало, словно кто-то забыл выключить телевизор, когда кончились передачи. Перед глазами плавали пятна преимущественно темно-красных оттенков. Этюд в багровых тонах... штанах... малиновые штаны — два раза «Ку!»... Элементарно, Ватсон! Ватсон, Ватсон, ты могуч, ты гоняешь стаи туч... Есть ли у вас план, мистер Фикс? Пошел отсюда, наркоман проклятый... Почему так холодно? Кажется, ему снится, что он ползет по снегу... «Не снится! Нельзя спать!» — прорвалось откуда-то издалека, из другого мира. А почему нельзя? Почему, собственно, благородному дону... Бум!

Он ударился лбом. Даже не ударился, просто ткнулся — слишком маленькой была его скорость. Какая-то железная хреновина торчит из снега. Высокая и тонкая железная хреновина. Какой идиот поставил ее на дороге. Наверное, это лыжная палка. Он где-то оставил свои лыжи, ему было лень ехать с ними в транспорте, и он оставил их в углу прихожей напротив трех женских шуб. Надо вернуться... вернуться за лыжами, потому что теперь у него есть палка...

«Ты очнешься или нет?! — наконец докричался до него Юрий. — Какие, к черту, лыжи, какая палка?! Это не палка, это дорожный знак!»

А... Ну знак так знак. Знак-знак. Знак-так-так. Он пополз мимо.

«Посмотри на него!»

Зачем?

«Посмотри!»

Он попытался поднять голову. Нет, слишком высоко.

«Отползи подальше и посмотри!»

Вот привязался. Ну ладно. Леее...ввв...ой... Прааа...ввв...ой... Шея совсем задеревенела, а приходится задирать голову... Что-то написано. (Буквы плавали и двоились в слезящихся глазах, и вокруг кружились черные мошки.) Си-ли-ка-ты.

Силикаты!

Сознание вновь вернулось к нему. Он добрался, он дополз! Теперь остались считанные метры. От шоссе идет совсем короткая дорога, переходящая в главную улицу поселка. Вот, вот видны впереди ворота...

Ворота? А как он их откроет?

Андрея охватили ужас и злость одновременно. Неужели ему суждено погибнуть в нескольких метрах от спасения только потому, что он не может встать на ноги и отодвинуть засов?!

Свежевыработанный адреналин придал ему сил. Расстояние до ворот он преодолел на удивление быстро — с точки зрения его нынешнего способа передвижения, конечно. Его усилия были вознаграждены — в воротах, запертых для автотранспорта, была незапертая калитка для пешеходов. Андрей оттянул за низ железную дверцу и прополз внутрь.

Он лежал на главной улице поселка. Цель была достигнута. И только тут он обратил внимание на то обстоятельство, что ни в одном из домов нет света.

«Конечно, ведь уже, наверное, почти утро, — подумал Андрей. — Даже те, кто праздновал, легли спать».

— Помогите! — попытался крикнуть он. Голос прозвучал слабо и хрипло, и тут же его скрутил затяжной и мучительный приступ кашля, раздиравшего горло и грудь. Когда кашель, наконец, отпустил его, Андрей снова пополз вперед, вновь и вновь напрягая саднящее горло. Но нигде не зажглось окно, не отодвинулась занавеска, не скрипнула дверь.

Андрей оглядывался по сторонам, отыскивая признаки жизни. Улица была расчищена, однако по сторонам ее лежал снег. Ровный снег, тронутый разве что птичьими следами — но ни одного отпечатка человеческих ног не вело к запертым калиткам. Точно так же не было и следов шин у широких ворот, предназначенных для автомобилей. Андрей заглядывал на участки сквозь проволочную сетку и между досками оград. Снег, повсюду глубокий нетронутый снег, закрытые ставни, тяжелые висячие замки на дверях сараев...

Он прополз Силикаты из конца в конец. Поселок был пуст.

«Что ж, этого можно было ожидать, — спокойно сказал Юрий. — Силикаты — дачный поселок. На дачах обычно живут летом».

«И ты знал об этом с самого начала!»

«Конечно, знал».

«Почему же не сказал?!»

«Потому что тогда бы ты пополз на станцию и замерз в лесу. Это без вариантов, ты и сюда-то чудом добрался, а там пришлось бы все время ползти по заснеженной тропе. А здесь все-таки был шанс. Есть любители праздновать Новый год за городом, кому как ни тебе это знать. Кроме того, здесь мог быть сторож — по нынешним временам небезопасно оставлять дачи на зиму без присмотра».

И сторож действительно был! Более того, в эту ночь он честно исполнил свою обязанность, в половине двенадцатого обойдя с фонарем и ружьем вверенный ему поселок. Заходить на участки ему не было надобности — как и Андрей, он видел по нетронутому снегу, что никакие неподобающие личности не забрались отмечать Новый год на чужой даче. После чего сторож вернулся в свою сторожку за водонапорной башней (куда Андрей в темноте не догадался заглянуть) и, приняв на грудь положенное по случаю праздника число грамм и посмотрев некоторое время телевизор, завалился спать почти до полудня. Криков Андрея он, разумеется, не слышал.

«И что теперь?» — поинтересовался Сулакшин с равнодушием обреченного.

«В общем-то, положение весьма скверное. Здесь все дома заперты. До станции пять с лишним километров — больше, чем то расстояние, которое ты уже прополз. Твой последний шанс — что какая-нибудь машина все же подберет тебя на шоссе. Шанс, как ты мог убедиться, невелик, но это все, что у тебя есть».

Андрей приподнял голову и вновь уронил ее на руки. В черепе словно плескалось густое горячее варево, тяжело бившееся о стенки. Боль пульсировала в висках, лбу, глазах, затылке, наполняла мышцы, ломала и вытягивала кости и суставы, жгла ободранную и обмороженную кожу... Вместе с тем с ощущением тяжести соседствовало дурманящее ощущение легкости и пустоты, характерное для высокой температуры.

Отступившая было багровая пелена забытья возвращалась, делая все проблемы внешнего мира далекими и нереальными. Реальной оставалась только боль, но Андрей чувствовал, что и она скоро утихнет, и тянулся навстречу забытью.

«Ты понял, что я сказал?» — настойчиво осведомился Юрий.

«Да».

«Тогда поднимайся и ползи на шоссе».

«Не хочу».

Это «не хочу» вместо обычного «не могу», похоже, впервые обескуражило Юрия.

«Не хочешь жить?» — без прежней насмешливости в голосе уточнил он.

«Не хочу, — подтвердил Андрей. — Мне все надоело. Я слишком устал».

«Это минутная слабость. А смерть — это навсегда, ты это понимаешь?»

«Ну и пусть. Мне уже все равно».

«В крайнем случае умереть можно и на шоссе», — сделал последнюю попытку Юрий.

«К чему лишние усилия? Я хочу только, чтобы это поскорее кончилось».

Юрий какое-то время молчал, и Андрей успел уже почти забыть о нем.

«Ну что ж, — сказал Юрий наконец, — логика тут ничего не может поделать. Мне больше нечего тебе предложить. Прощай».

Андрей почувствовал, как ощущение пустоты в его сознании усилилось, и на какой-то момент это его испугало, но затем испуг исчез из памяти.

Он неподвижно лежал посреди улицы, между двумя последними домами поселка. Его дыхание было тяжелым и хриплым; с каждым выдохом воля к жизни покидала тело вместе с белым облачком пара, и с каждым вдохом вместе с ледяным воздухом в него входила смерть. В какой-то момент он вдруг понял, что ему уже не холодно; гаснущее сознание лениво вытолкнуло на поверхность прочитанное когда-то разъяснение, что так всегда происходит с замерзающими. «Я умираю, — подумал Андрей. — Мне хорошо». Отрывочные, бессвязные образы мелькали и кружились в его мозгу, словно русалки вокруг опускающегося в пучину корабля. Лето... пляж с набегающими волнами... собака во дворе, и на носу у нее очки, чтобы лучше видеть мышей... Андрюха, экзамен будут принимать в столовой, туда гвозди завезли... производится посадка на рельс... почему рельс? ну это как электрический стул в метро... сынок, вставай, ты опоздаешь в школу... мама, мне можно не ходить сегодня в школу, потому что я умер...

«Мама этого не переживет». Это была иная, трезвая мысль, пробившаяся через затягивавшую его муть. Он попытался отмахнуться от этой мысли, но она настойчиво вторгалась в сонное царство, разрывая туманную завесу и разгоняя призраков. «Мама этого не переживет».

Произошло чудо — вместо того, чтобы удариться о дно, поднимая облако ила, и развалиться на куски, тонущий корабль вдруг булькнул остановившимся винтом, выпустил пузыри из залитых водой труб и устремился к поверхности. Вода с шумом отхлынула в стороны, выпуская его обратно на воздух. Андрей открыл глаза, разлепляя смерзшиеся ресницы.

«Блин, я же подохну здесь!»

Холод и боль немедленно вернулись на насиженные места. Но вместе с ними — и желание жить.

Сколько он тут прохлаждается? Все еще темно... Эта ночь длится целую вечность. Но, может, это забытье позволило ему хоть немного восстановить силы? Надо ползти. На шоссе и дальше, в сторону станции. Ллле...ввой... Пррра...ввой...

Он добрался лишь до середины поселка, когда сознание его снова стало мутиться. Как бы там ни было, а чудес не бывает. Даже заработавший двигатель не избавил корабль от пробоин в днище; пучина вновь готова была принять свою жертву. Но Андрей продолжал ползти. Он выполз через калитку, хотя глаза его были уже закрыты, и мысли путались; он дополз до шоссе и даже свернул на обочину в правильном направлении, в сторону станции. Меж тем уже светало; в небе на востоке пролетел самолет, перечеркивая рассвет серым инверсионным следом — его пассажиры вынуждены были встречать Новый год в аэропорту и полагали, что им жутко не повезло. Но Андрей не видел всего этого. Он полз и полз вперед, отклоняясь то влево, то вправо, но в целом сохраняя направление, пока его снова не повело на асфальт. Встретив резко возросшее сопротивление, он свалился и больше уже не двигался.

∗ ∗ ∗

— Конечно, вам сейчас очень тяжело... но вы должны понимать, что все могло быть гораздо хуже. Когда его доставили, всего обмороженного, с двусторонней пневмонией... я не хочу пугать вас всеми подробностями, но мы фактически достали его с того света. Сейчас, по крайней мере, жизнь его вне опасности...

Стоя рядом с плачущей старой женщиной, которой никто не дал бы меньше шестидесяти, хотя матери Андрея лишь недавно исполнилось 46, Лиза вполуха слушала врача и ругала себя за свою вспышку благородства. Собственно, и не благородство это было, просто она, не раздумывая, поступила «как положено» и вот теперь не знает, как выпутаться из этой ситуации. Нина Викторовна не знала о размолвке Лизы с ее сыном, и у Лизы не хватило духу сказать ей об этом во время телефонного разговора.

Впрочем, не факт, что мать Андрея вообще бы поняла какие-то объяснения, учитывая состояние, в котором она находилась. Все, что Лиза усвоила из ее путанных слов — что с Андреем случилось какое-то жуткое несчастье, кажется, он попал в аварию, и надо приехать в больницу. И вместо того, чтобы ответить, что да, конечно, это ужасно, и она страшно сочувствует, но она сама простудилась, у нее температура 38, да, поэтому, собственно, они и не встречали Новый год вместе, так что она никак не может, да, ей очень жаль, она так надеется, что Андрей поскорее поправится — вместо того, чтобы придумать и озвучить этот простой ответ, а позже осторожно сообщить, что у нее вообще-то уже давно другой «друг» (что пока было неправдой, но кого это касается) — вместо этого она послушно записала адрес больницы и пообещала, что приедет.

Конечно, ей и на самом деле было жаль Андрея, и она бы хотела, чтобы он поправился — но теперь она знала, что он навсегда останется инвалидом, и мучительно думала, как бы ей поприличней выйти из этой истории. Бросить здорового благополучного парня — это одно, а бросить несчастного калеку — совсем другое. Хотя второе, несомненно, куда более логично, и формально к ее поступку отнесутся с пониманием, но за спиной будут шушукаться и осуждать за черствость и бездушие. Много общих знакомых, вот что плохо...

— Вы понимаете, в принципе функции головного мозга восстановились, но мы не можем сказать, что он в сознании... в обычном значении этого слова, — продолжал объяснять врач. — Очевидно, слишком глубокими оказались последствия пережитого им шока... пока мы ничего не можем с этим поделать. Вот почему мы возлагаем надежду, что, увидев вас, он, возможно...

Они вошли в палату. Нина Викторовна сумела взять себя в руки и спрятала носовой платок — врач предупредил, что «вы ни в коем случае не должны волновать его».

Андрей лежал на кушетке в окружении разной медицинской аппаратуры, которую Лиза доселе видела только в кино. Узнать его было невозможно — лицо, обожженное, обмороженное и порезанное, было забинтовано, виднелся лишь рот, тонкие трубки, уходившие в скрытый под повязками нос (или то, что от него осталось), и правый глаз. Глаз был открыт, но выглядел не более осмысленно, чем у плюшевого мишки.

— Андрюшенька! — Нина Викторовна наклонилась над этим глазом, уставленным в белый потолок. — Сынок!

С помощью оптики можно было бы заметить, что зрачок чуть расширился, уловив изменение количества света. Но это было все.

— Вот, посмотри, и Лиза к тебе пришла, — Сулакшина ухватила девушку за локоть и чуть не силой подтащила ее к кровати.

— Андрей, — сказала Лиза. Собственный голос показался ей чужим. Впрочем, она уже понимала, что это бесполезно. Она больше не смотрела на страшный своей бессмысленностью глаз и забинтованное лицо; ее взгляд скользнул ниже, на одеяло и потом на руки Андрея, пристегнутые широкими лентами к кушетке.

Многочисленные бинты не могли скрыть, насколько изуродованы эти руки (на правой пришлось отнять четыре пальца, на левой три), но внимание Лизы привлекло не это.

Руки чуть заметно двигались.

Вот левая делает движение вперед, насколько позволяет лента, на какой-то момент застывает, потом медленно отодвигается назад и останавливается. Потом те же движения совершает правая рука. Потом снова левая...

Он все еще полз.

Лиза поняла, что самая долгая ночь для Андрея не кончилась.

И не кончится никогда.

Автор: Юрий Нестеренко


Папа придет

1

Дед Мороз приходил всегда. Пашка в него верил. Потому что если не верить в чудеса, то как вообще жить? Даже если жить осталось недолго.

Его ударили по носу кулаком, что-то звонко хрустнуло внутри головы, стало нестерпимо больно. Пашка заскулил, засучил ногами по полу, дернулся, чтобы встать, но не смог. По губам поползла соленая струйка крови.

— Подписывай, сука, — голос Михалыча, час назад веселый и душевный, сейчас звучал как грозное рычание голодного пса. Михалыч и был псом — беспородной шавкой, позарившейся на чужое.

Пашка познакомился с ним на стройке три недели назад. Михалыч по вечерам убирал мусор с недостроенных этажей. У него была «газель» неприметного цвета, в которую он набивал обрубки арматур, труб, куски стекол, жестяные пластины, полупустые мешки цемента и алебастра, чтобы потом вывезти на свалку за город или продать по дешевке на рынках.

В первый день знакомства Михалыч подбросил Пашку домой. Тут же купили бутылку водки и распили за интересными беседами. Михалыч казался общительным, веселым мужиком, с приличным запасом интересных историй из жизни. Свой в доску, то есть нормальным друг, с которым можно поговорить на кухне... сейчас, правда, стало понятно, как сильно Пашка ошибался.

Правое веко распухло и пульсировало. Глаз ничего не видел. С левым тоже было не все ладно. Мир вокруг словно укрылся серой дымкой.

Перед Пашкиным лицом потрясли бумагами. Кисло запахло перегаром.

— Всего-то несколько подписей, а? — бурчал Михалыч. — Все равно же подпишешь. Я тебя, сучонка, заставлю хоть зубами подписать, понимаешь?

Пашка все понимал. Его развели, как младенца. Втерлись в доверие, разузнали, что живет один в двушке, полученной от государства, споили до чертиков и собирались аккуратно переписать квартиру на другого хозяина. А с Пашкой что? В лучшем случае выбросят где-нибудь на вокзале без документов. В худшем... впрочем, Пашка прекрасно понимал, что будет в худшем. Машина у Михалыча вместительная, а свалки за городом он знал как свои пять пальцев. Никто не станет искать детдомовца. Тут и обычных-то людей, с мамами и папами, не всегда ищут.

За спиной Михалыча, в глубине квартиры, крутился Васька Дылда — сторож со стройки. Был это тридцатилетний детина ростом два метра, с длинными тонкими руками, широкими плечами и с головой, по форме похожей на грушу. Все верхние зубы у него были золотые, а спина — в наколках. Васька провел два года в дисбате и не переставал этим хвалиться. Со стройки воровал все, что плохо лежало. Об этом он, кстати, тоже рассказывал с нескрываемой гордостью.

— У государства надо красть! — говорил он. — Потому что государство само ничего не даст!

Васька выглядел как человек, который запросто может убить. Два часа назад он положил перед Пашкой документы на передачу собственности и вкрадчиво поинтересовался:

— Подпишешь?

Был разгар веселого предновогоднего празднования. Пашка, честно сказать, уже порядком опьянел и собирался подремать немного на диване у елки. Как раз до боя курантов.

— Это что? — спросил он, наполняя рюмку водкой.

— Подарок. Нам с Михалычем. От тебя. — Васька ухмыльнулся, обнажая ряд золотых зубов. Недобрая у него вышла ухмылка.

Михалыч протягивал ручку. Взгляд у него был трезвый и совсем не веселый. Пашка попытался ухмыльнуться.

— Ребят, — сказал он, — это шутки у вас такие, да?

Любой детдомовец знает такие истории. Про черных риэлторов. Участковый, который приходил к Пашке каждые полгода до его двадцатилетия, как бы нехотя рассказывал об одном пареньке, который тоже из сирот. У него была однушка в двух кварталах отсюда. Работал себе программистом, никого не трогал. А потом пропал. В квартире поселились какие-то женщины азиатской наружности, числом шесть человек, и бумажку о собственности показывали, мол, парнишка переписал квартиру на некоего Исламбека Кизиевича, а сам уехал на Урал искать родственников. Через три месяца его нашли на свалке. Вернее, то, что не успели сожрать собаки и склевать вороны... Эти мысли промелькнули в одурманенной алкоголем голове Пашки и сложились в единую картинку. Он рванул к двери, но ему наперерез уже бежал Михалыч. Васька Дылда с грохотом отшвырнул стул, прыгнул, сбил с ног. Пашка почувствовал, как Васькин кулак ударяется о губы, рвет кожу и с хрустом вышибает зубы. Пашку скрутили, связали руки, протащили через кухню в комнату и усадили спиной к шкафу. Михалыч, с раскрасневшимся лицом и запыхавшийся, матерился. Васька же Дылда, потирая костяшки пальцев, продолжал ухмыляться. Пашке показалось, что квартира наполнилась запахом гнили и отходов. Как на свалке, где он скоро, должно быть, окажется. В разных пакетах.

2

Михалыч присел перед Пашкой на корточки.

— Водку будешь? — спросил он. — С лимоном, а? Нормально так, от души предлагаю.

Пашка закашлял, чувствуя, как шатаются нижние передние зубы. В голове шумело. Руки его были связаны так крепко, что запястья начинали синеть. Левым глазом он видел набухающие темные прожилки, что разбегались под кожей.

— Дай воды просто...

— А подпишешь? Пашка, друг, я тебе и воды дам, и коньяку налью хорошего, с закуской, все дела. Селедочки поедим, шампанского на куранты откроем. Ты же пойми, всего несколько подписей, и вернемся за стол, посидим, как люди!

Из глубины квартиры раздался писклявый голос Васьки:

— Михалыч, что ты с ним возишься! Дай я с ним поговорю! Ну, не понимает человек по-хорошему, видишь же. Есть такие, упертые, человеческого языка не знают! А этот вообще дебил. Ты видел его спальню? Там все машинками заставлено. Модельки эти, которые собирать надо. Штук тридцать, не меньше. Все в коробках! Нормальный человек будет такое хранить? Мы ему одолжение делаем, что эту квартиру потом вычистим и вымоем, хороших людей впустим, уважаемых. А он?..

— Видишь? — вздохнул Михалыч. — Если Ваське сказать, он тебе уши отрежет. Вообще беспредельщик. Давай между мной и тобой, по-тихому, подпишем и разбежимся. Не доводи до греха.

Пашка закашлял снова. Изо рта брызнула кровь. Видимо, когда его били, зацепили что-то внутри.

— Сколько времени? — спросил он.

— Ну, десять.

— Скоро Новый год.

— Умных завезли? Без тебя знаю, что Новый год. Мы бы уже давно по домам разбежались, к семьям, в уют и тепло. А приходится тут сидеть, уговаривать.

Не было у Михалыча никакой семьи. А у Васьки в сторожке жила Шура, помятая жизнью баба лет за сорок, которую Пашка никогда не видел трезвой. Васька ее выгонял, а она возвращалась, будто собачонка, которой просто больше некуда податься, кроме как к садисту-хозяину.

— Вы меня убьете?

— Дурачок, что ли? Кто же людей убивает. Мы не звери. Тут честный бизнес. У Васьки есть нормальная хата в соседнем городе. Километров сорок. Сами же и довезем. Уплотнение, так сказать. Понимаешь, в Подмосковье сейчас конкуренция, честным людям жить негде. А ты в двушке устроился, так сказать. Тебе какая разница, где жить? А там чисто, лес рядом, свежесть...

Михалыч втянул носом воздух, будто и правда уловил в квартире какую-то свежесть. За его спиной появился Васька Дылда. В руке он держал разноцветную коробку.

— Слышь, друг, ты их даже не распаковываешь, что ли? — спросил он. — Прикинь, Михалыч. Так в разобранном виде и лежат. У него тут «порш» крутой. Коллекционный, видать. Может, это, толкнем потом его коллекцию? Сколько тут бабок набежит?

— Машины я себе оставлю, — сказал Пашка и сплюнул кровавой слюной. — Это подарки. Подпишу, что надо, но машины не трогайте. Со мной поедут.

Васька ухмыльнулся:

— Подарки? От кого?

— От Деда Мороза.

Михалыч с Ваской одновременно заржали.

— С юмором у тебя нормально, друг. Я сразу понял, что ты толковый парень! Реально! — Михалыч взял Пашку под локоть, рывком поднял и повел из комнаты в кухню, где на столе все еще стояла новогодняя еда: купленные в супермаркете салаты в пластиковых тарелках, дольки лимона, оливки в блюдце и бутылки с водкой и коньяком. Еще в кухне воняло куревом. Пашка поморщился. Просил же открывать форточки.

Михалыч отодвинул тарелки, положил на стол бумаги и ручку. Усадил Пашку на табурет.

— Ну что, договорились? — спросил он.

Пашка косился здоровым глазом в комнату, на Ваську, который все еще вертел в руках коробку с машинкой.

— Насчет коллекции я серьезно, — сказал он. — Оставьте в покое. Это папа подарил. Он каждый год дарит.

Папа? Ты же, это, сирота.

Пашка протянул руки, взял бутылку с колой и сделал несколько глотков.

— Я не сирота, — сказал он. — Так просто получилось.

3

Пашка помнил, как в четыре года к нему впервые пришел Дед Мороз. Конечно, это был переодетый папа. Пашка легко его узнал по добрым глазам и щетине, пробивающейся из-под ватной бороды. Еще от папы пахло водкой, как всегда.

Дед Мороз потрепал Пашкины волосы и попросил рассказать стихотворение. Пока Пашка старательно рассказывал «К нам на елку, ой-ой-ой...», Дед Мороз налил себе стопку, выпил с мамой и двумя тетями, закусил бутербродом со шпротами (отодвинув бороду на плечо), а потом протянул Пашке подарок — сборную модель грузового автомобиля «ГАЗ-66». На таком, только настоящем, папа ездил у себя на работе. Он был водителем в воинской части.

Через полгода папа куда-то пропал. Пашка слышал, как они с мамой часто ругались в кухне, когда думали, что сын спит. Потом исчезли папины вещи — одежда из шкафа, обувь, шины от автомобиля с балкона. Папа перестал приходить после работы, а вместо него появился вдруг дядя Толя, который постоянно рассказывал анекдоты и хлопал маму ладонью по попе. Дядя Толя Пашке не нравился, потому что от него неприятно пахло потом, а еще он не разбирался в моделях машин.

Мама сказала, что папу перевели в другую часть — он работал водителем в армии — куда-то так далеко, что туда не брали ни жен, ни тем более детей. Пашка поверил, хоть и ненадолго.

Как-то раз ночью Пашка проснулся в своей комнате от внезапного страха. Показалось, что кто-то смотрит на него в окно. Сквозь прозрачные занавески мигали далекие огни из окон других домов, мутным светом расплывался в небе огрызок луны. И было еще что-то. Бесформенное и тихое. Пашка бросился в комнату к маме — он часто спал с родителями, и в этом не было ничего зазорного. В темноте маминой комнаты он увидел дядю Толю. Он был голым и потным, лежал сверху на маме, между ее раздвинутых ног, и ритмично двигался вверх-вниз, издавая при этом ужасные похрюкивающие звуки. Мама тоже издавала звуки, она стонала, и ее тонкие красивые пальцы впивались в жирный зад дяди Толи.

— Что ты, мать твою, делаешь? — дядя Толя обернулся и, не переставая двигаться, затряс кулаком. — Вали отсюда быстро! И дверь за собой прикрой! Извращенец мелкий!

Пашка бросился обратно в детскую, забрался под одеяло и трясся без сна до утра.

На следующий день дядя Толя поставил на дверь маминой комнаты замок, а потом поговорил с Пашкой.

— Пора становиться взрослым, — сказал он. — Тебе почти пять, будь мужчиной. Ты должен понимать, что твоей маме нужна личная жизнь. Она и так испортила себе нервы, когда жила с этим... в общем, никаких ночных прогулок из комнаты в комнату. Будешь слушаться меня, как будто я твой отец. И тогда все будет хорошо, понял?

Пашка кивнул, хотя ничего он не понял. Дядя Толя никогда не смог бы стать его отцом, хотя бы потому, что не разбирался в автомобилях.

Дважды Пашка ломал замок на двери и ходил по маминой комнате, разглядывая ее журналы на столике у зеркала, валяясь на ее кровати и читая книги, которые оставлял дядя Толя. Пашка никак не мог взять в толк, отчего вдруг ему запретили ходить по квартире просто так.

Когда дядя Толя находил сломанные замки, он выкручивал Пашке уши. Не больно, но неприятно. Гораздо хуже было то, что некому было вмешаться, никто не мог заступиться за пятилетнего пацана. От осознания этого Пашка беззвучно плакал, слезы текли по щекам и губам, и он слизывал их, чувствуя солоноватый привкус.

4

Папа пришел на Новый год в образе Деда Мороза. От него снова пахло водкой, глаза слезились, а походка была нетвердой. Когда раздался звонок в дверь — за полчаса до боя курантов — Пашка первым бросился открывать. Почему-то он сразу понял, что это пришел папа.

У папы в руке был подарок — блестящая коробка со сборной моделью «ГАЗ-21И» — популярной «Волги» голубого цвета.

— Как ты тут без меня? — спросил папа, присаживаясь перед Пашкой на корточки.

Пашка не выдержал и расплакался. Он вспомнил, как дядя Толя выкручивал ему уши.

— Тебя тут обижают? — спрашивал папа. — Скажи мне, обижают? Мамка, что ли, вконец реальность потеряла?

Пашка не знал, что ответить. Он обвил папину шею руками и плакал навзрыд в мягкую ватную бороду.

— И что? — спросил Михалыч. — Разобрался?

Они с Васькой Дылдой сидели за кухонным столом и доедали оливье из пластиковой упаковки. Возле Васьки лежала нераспечатанная коробка того самого «ГАЗ-21И» голубого цвета.

Пашка пожал плечами:

— Я не помню. Мне потом сказали, что произошел несчастный случай. Как раз в ночь Нового года где-то замкнуло проводку, загорелась гирлянда на елке, а потом и вся квартира. Мама и дядя Толя задохнулись от угарного газа, а меня нашли на улице у дома, в вязаных носках и трусиках.

— А папку твоего?

— Я не помню. Я плакал у него на плече... а потом пришел в себя в больнице. Если бы не коробка с машинкой, я бы вообще решил, что папа мне приснился.

— Занятная история, — ухмыльнулся золотыми зубами Васька и как бы невзначай пододвинул листок ближе к Пашке. — Выходит, папка до сих пор к тебе приходит и дарит машинки?

— Каждый год.

— Наряжается Дедом Морозом и вот так вот запросто приносит подарки?

— Да. Ни разу еще не забыл.

5

В детском доме Пашка оказался в одиннадцать. Сразу после смерти мамы его забрала на воспитание бабушка, которая тоже умерла через шесть лет от сердечного приступа.

Пашка пришел из школы и увидел ее, лежащую на балконе. Бабушка поливала цветы, когда это случилось. В ее руках была зажата лейка, вода из которой растекалась по бетонному полу.

Пашка позвонил в скорую и в милицию. Женщина-врач долго выясняла, есть ли у одиннадцатилетнего пацана еще родственники, которых можно было бы разыскать. Пашка объяснял, что где-то живет его отец, но ни адреса, ни даже имени вспомнить не мог. Но он обязательно придет на Новый год! Он всегда приходит! Тогда Пашка пойдет жить к нему!

Пашку отправили в детский дом, пока не отыщутся ближайшие родственники, а через два месяца воспитательница Анна Эдуардовна сообщила, что Пашка, скорее всего, останется у них надолго.

Так он официально стал сиротой.

В первый же Новый год в детском доме он вышел на задний двор, воспользовавшись тем, что воспитатели вместе со сторожем пили шампанское в подсобке под звуки «Голубого огонька», перелез через забор и пошел искать отца.

В городе было несколько воинских частей, папа мог работать в одной из них, рассудил Пашка. Он брел по ночному городку, заметенному снегом, среди сугробов и одиноких машин, то ныряя под желтые пятна уличных фонарей, то погружаясь в темноту. Из окон домов доносились смех и музыка. Где-то гремел салют. Пашке не то чтобы было плохо в детском доме (на праздники там давали шоколадные конфеты и ананасы из банок), но хотелось именно в этот день оказаться рядом с близкими людьми. Как в исчезнувшем детстве.

В какой-то момент он забрел под темную арку, в переплетение домов, где звуки отражались от стен дребезжащим эхом. Под козырьком подъезда он увидел Деда Мороза, который стоял, облокотившись о заледенелые перила. В руках Дед Мороз держал коробку.

Пашка подбежал, увидел знакомую потрепанную бороду из ваты, различил запах перегара, услышал знакомый голос:

— Привет, сынок!

Бросился к отцу на шею, обнял его так крепко, насколько мог, и зарыдал от счастья. Пашке было почти двенадцать, и он стыдился плакать при ком бы то ни было, но это ведь был папа! Настоящий, из детства! Он обнимал Пашку, трепал по волосам рукой в варежке и бормотал:

— Я тоже рад тебя видеть! Я так соскучился, если бы ты знал!

— Ты можешь приходить чаще? — сквозь плач спрашивал Пашка. — Целый год — это так долго!

— Я бы пришел, если бы мог. Я бы обязательно пришел.

— Бабушка умерла. Носом в свои любимые георгины. И я теперь в детском доме. Я теперь как бы сирота. Пойдем со мной, ты расскажешь воспитателям, что я не сирота. Я ведь могу пойти жить с тобой, да? Мы ведь можем жить вместе?

Папа отстранился.

— Нет, увы, — сказал он. — У меня все по-другому. Извини.

Борода его съехала набок. В желтоватой извалянной вате путались снежинки. Они не таяли. Пашка увидел папино лицо — такое вроде бы знакомое, но в то же время чужое, неправильное. Каждый год оно изменялось. Неуловимо, но неотвратимо.

— Я не хочу в детдом, — сказал Пашка. — Я не могу быть сиротой. У меня же есть ты.

— Извини, — повторил папа и, помолчав, добавил: — Я буду приглядывать за тобой, обещаю.

— Приглядывает? — ухмыльнулся Васька Дылда. — Вот прям так тридцать лет ходит к тебе и приглядывает?

Михалыч смотрел в окно. Судя по выражению лица, ему давно наскучил Пашкин рассказ. Оливье закончился, несколько маслин плавали в мутном соке. Где-то на улице взрывали петарды.

— Я вот что не понимаю, — сказал он. — Ты вроде рассказывал, что родом из какого-то городка на юге, под Ростовом. А потом еще поездил по детским домам. Сколько ты их сменил?

— Пять, — ответил Пашка.

— Ага, пять. И добрался до Подмосковья. И твой отец каждый год узнавал, где ты живешь, и приезжал лично?

— Выходит, что так, — сказал Пашка. — Я не задумывался об этом раньше.

Васька Дылда как бы невзначай взял коробку и вдруг с хрустом оторвал кусок цветного картона. Запустил пятерню внутрь, вытащил детали машинки и рассыпал их по поверхности стола.

В горле у Пашки застыл крик. Он рванулся вперед, но тяжелая рука Михалыча дернула его за плечо и швырнула обратно на стул.

— Значит так, папенькин сынок, — произнес Васька. — Надоело с тобой цацкаться. Вон ручка, вон документы. Подписывай, и хватит тут сопли развозить. Начнем Новый год, как нормальные мужики. А чтобы ты понимал серьезность... ну, не обессудь.

Васька подхватил пустую бутылку из-под водки и ударил ею по горке деталей. Что-то звонко треснуло. Отлетело переднее колесико. Васька ударил еще раз, еще. Лопнул голубой корпус и тонкие пластиковые стекла, а потом со звоном разлетелась бутылка, оставив в Васькиной руке «розочку». Осколки рассыпались по скатерти и по полу. Васька заржал:

— С наступающим, друг!

В этот момент в дверь позвонили.

Холодная трель звонка пронеслась по комнатам и затихла. Из кухни был хорошо виден коридор, забитый разным мелким хламом вроде старого велосипеда, нескольких коробок, перевернутой обувницы и пыльного зеркала на стене между туалетом и ванной комнатой. Дальше в темноте терялась входная дверь с яркой точкой-глазком.

Звонок повторился. Кто-то нажал коротко, потом еще раз — с задержкой.

— Что за херня? — скрипнул зубами Михалыч. — Кого-то ждешь?

— Папу, — честно ответил Пашка. — Я же рассказал.

— Какого, на хрен, папу?

— Я с самого начала говорил, что у него с башкой не все в порядке, — сказал Васька. — Попался индивидуум, блин.

Снова звонок. Михалыч тяжело поднялся, осматриваясь. Был он мужичком невысоким, но коренастым. Взял со стола у раковины штопор, зажал в кулаке так, что между пальцев торчал острый завиток металла. Пашка поймал его взгляд — озадаченный и вроде бы даже слегка испуганный. На короткое мгновение Пашке стало жалко Михалыча, но он посмотрел на свои руки, перемотанные веревкой, с ободранной на запястьях кожей, с посиневшими пальцами и разбухшими венами, и жалость прошла.

— Схожу посмотрю, — сказал Михалыч сурово, ни к кому конкретно не обращаясь.

Это было глупое и последнее в его жизни решение.

Михалыч протопал по коридору, а когда подошел близко к входной двери, звонок раздался снова. Теперь уже нетерпеливый, прерывистый. Это Михалыча разозлило. И так пришлось сидеть тут кучу времени, слушать бредни недоумка...

Михалыч провернул замок, толкнул дверь коленом, приподнимая кулак с зажатым штопором. Церемониться он не собирался. Пусть это даже будут выпившие соседи по площадке. В следующий раз подумают, прежде чем отвлекать уважаемых людей от дел.

С лестничного пролета вдруг ударил резкий тошнотворный запах. Как будто в лицо швырнули тухлое яйцо. Михалыч увидел бороду из ваты — желтоватую, торчащую клочьями, местами в каких-то бурых подтеках и кляксах. Потом увидел красный костюм с белыми полосками, армейскую портупею, перетягивающую живот, дед-морозовские шаровары и армейские же кирзачи... от вони сделалось дурно, желудок свело спазмом.

— Пашка, — сказал Дед Мороз шепеляво. — Ты где, сынок?

Над бородой что-то шевелилось: там, где должны были быть щеки, извивались белые длинные черви. На месте носа — желтый хрящик с двумя дырками. Левого глаза не было, в глазнице тоже копошились червяки, а правый глаз — круглый, впавший внутрь, без век, какой-то вздувшийся, с посеревшим зрачком — вперился в Михалыча.

Михалыч издал громкий булькающий звук и, согнувшись пополам, едва сдержал рвоту. Он увидел перед собой что-то похожее на человеческую кисть — только порядком сгнившую, с обрывками высохшей кожи, где в переплетении вен и артерий ползали червяки. Рука схватила Михалыча за подбородок и с силой дернула вверх. Михалыч оказался вдруг лицом к лицу с чудовищем в костюме Деда Мороза.

— Где мой сын? — спросило существо. Среди клочьев ваты Михалыч разглядел кривые почерневшие зубы.

Он замахнулся и ударил существо штопором в голову. Лезвие с хрустом вошло в висок. Дед Мороз дернулся, черты лица его исказились. Двумя руками он с невероятной легкостью поднял Михалыча в воздух и подбросил, как бросают детей отцы для веселья. Михалыч почувствовал, как что-то ломается в его голове, а жгучая боль стремительно разносится от затылка по телу. Он хотел закричать, но не смог. Сильнейший удар о металлическую дверную коробку вышиб из него дух. Михалыч упал лицом на холодный пол, успел увидеть армейские сапоги, покрытые каплями влаги, и это было последнее, что он вообще увидел. Дед Мороз — или то, что походило на Деда Мороза — наступил ему на голову, проломил череп и с чавкающим звуком погрузил носок сапога в мозг.

6

Когда к маме приехали из воинской части и сообщили, что папа умер, мама сказала:

— Туда ему и дорога!

Они все равно собирались разводиться. Много позже, от бабушки, Пашка узнал, что мама начала встречаться с дядей Толей еще до папиной смерти. Она собиралась уехать с ним в другой город. Проблема была в том, что папа не хотел отдавать Пашку. Дело пахло долгими разбирательствами в суде, и если бы папа не перевернулся на своем «ГАЗ-66» по дороге из части домой, неизвестно, чем бы все закончилось.

Про папину смерть Пашке никто ничего не говорил. Папа как будто просто исчез. Поэтому, когда он появился на пороге квартиры на Новый год, Пашка не только удивился, но и испугался. Ведь папа не был похож на себя. У него была бледная кожа с темными синяками, расползшимися под глазами и по щекам. В бороде и волосах запутались комья земли. И еще Пашка видел червей, которые вываливались из ворота шубы и шлепались на пол. Он походил на то самое существо из Пашкиных кошмаров, которое приходило по ночам и смотрело на него через окно.

Хорошо, что мама с дядей Толей и гостями в это время отмечали праздник в зале. Они были взрослыми и вряд ли бы поверили своим глазам. А вот Пашка поверил. Он сразу все понял — и даже больше, чем все. Детям не нужно объяснять, что такое смерть и почему мертвые родители вдруг появляются на пороге квартиры. Это вполне укладывается в рамки их фантазий.

Папа подарил модельку машины (мама решила, что это подарок из детского сада, и не задавала вопросов) и пропал на год, чтобы потом появиться вновь на пороге бабушкиного дома.

Что-то у него произошло с глазом. Как будто черви проели веки и решили полакомиться зрачком. От папы не очень приятно пахло.

— Ну что, никто теперь не обижает? — спросил он, присаживаясь на корточки.

Бабушка в это время уже спала. Она давно не отмечала Новый год и ради внука традицию отменять не собиралась.

— У меня для тебя подарок. Держи.

На этот раз это была модель «Москвич-412».

Много позже модели русских машин сменились иномарками, у папы вывалился один глаз, а второй лишился века. Борода его желтела все больше, нос проваливался, и черви плотно взялись за кожу на его лице. Но Пашку это не пугало. Ведь папа оставался его единственным по-настоящему родным человеком.

Папа каждый раз заботливо спрашивал:

— Ну, как дела? Никто не обижает?

И когда Пашка отвечал, что обижают, папа разбирался с обидчиками. Как всякий хороший папа.

Из первого детского дома Пашку перевели, когда сразу после Нового года в одной из комнат интерната по неизвестным причинам повесились сразу трое мальчишек. Говорят, они с Пашкой часто дрались. Все трое повесились сами, следов насилия обнаружено не было. Пашку допрашивали в милиции, а потом на всякий случай перевели.

Во втором детском доме ровно через полгода после Пашкиного прибытия на новогодних праздниках у двух дежуривших воспитательниц случился нервный срыв или что-то вроде того. Они подрались между собой, одна перерезала другой горло, а затем бегала с ножом по интернату, ловила детей и резала их. Когда приехала милиция, воспитательница заперлась в туалете и вскрыла себе вены. Детский дом решили расформировать, а обитателей расселили. Надо ли говорить, что никому и в голову не пришло выяснить, откуда у Пашки взялась новая модель машины и почему все погибшие (в том числе и дети) странным образом были из числа тех, кто травил и унижал новоприбывшего паренька.

Были еще случаи. Странные и необъяснимые. Кто-то бесследно пропадал. Кто-то калечился или вовсе умирал. Неизменно под Новый год. Не всегда, но часто. И если поблизости оказывался Пашка — сначала ребенок, потом подросток — никто не связывал его с происходящим. Взрослые не верят в новогодние чудеса. У них и без этого хватает дел.

7

Васька Дылда видел, как кто-то поднял Михалыча, будто пушинку, и подбросил с такой силой, что металлический короб двери выгнулся. Михалыч упал бесформенной грудой, и кто-то темный и бесформенный, будто ожившая тень, наступил ему на голову и проломил ее. Хруст ломаемого черепа был слышен даже на кухне.

Пару недель назад идея «отжать» квартиру у сироты выглядела привлекательной. Пашка казался безобидным и глуповатым алкоголиком, который все равно бы спился к сорока годам. План созрел мгновенно, и они с Михалычем рассчитывали за зиму продать квартиру, поделить добро и разъехаться с проклятой стройки в разные стороны.

Сейчас же, когда Васька видел дергающееся тело Михалыча, валяющееся на пороге, вся привлекательность идеи вылетела в трубу.

Он разглядел грузный силуэт, ввалившийся в квартиру. Перевел взгляд на Пашку. Тот улыбался. Из разбитых губ сочилась кровь, под глазом наливался синяк, а он улыбался!

— Пап, — сказал Пашка, — я знал! Конечно, я знал.

Васька перехватил в руке бутылочную «розочку». Неожиданно резко завоняло чем-то мерзким, гнилым, едким. Темный силуэт ворвался в кухню, и Васька понял, что это Дед Мороз. Красная шуба, красные пузырящиеся брюки, борода из ваты... Васька выставил перед собой «розочку» и завопил:

— Не подходи! Не подходи, твою мать! Я за себя не отве...

Он успел увидеть черную глазницу, набитую червями, лоскуты кожи, дыры вместо щек и болтающийся на артериях глаз. Стало невыносимо душно и едко. Ваську схватили за кисть, сломали ее с сухим треском, вывернули локоть и запихнули Васькину же руку с бутылочной «розочкой» ему в горло. Васька почувствовал, как стекло разрывает небо и отсекает язык, рвет гортань. Ваську стошнило — блевотина вперемешку с кровью потекла по гниющим рукам Деда Мороза. Потом его взяли за голову и сломали шею.

— Пап, как я рад тебя видеть! — бормотал Пашка, счастливо улыбаясь. — Я соскучился! Я так соскучился!

Дед Мороз отошел от Васьки Дылды. Тот упал на стол, а потом завалился на пол, нелепо оттопырив сломанный локоть. Глаза у Васьки удивленно таращились на потолок. Рот был открыт, золотые зубы выбиты, рука засунута в горло едва ли не наполовину. Из разорванных уголков губ сочилась кровь.

— Обижали тебя? — спросил папа, присаживаясь за стол.

Пашка отметил, что год назад у папы было больше зубов. Интересно, как долго он еще сможет выбираться, — откуда он вообще выбирается? — прежде чем черви и время окончательно его не уничтожат?

— У меня для тебя подарок, — сказал папа, запустил руку под шубу и вытащил яркую коробку. — Там сам разберешься, что да как. Говорят, редкая модель. Коллекционная.

Он наклонился, загреб гнойными пальцами колесико от разбитой машины, положил на стол. Пашка увидел растекающиеся по скатерти кровавые разводы. Несколько упавших червячков закрутились среди бутылочных осколков. Все это было по-настоящему. Папа был настоящий!

Он посидит тут еще несколько минут, а потом вернется, ничего не объяснив и не рассказав, куда-то в другой мир, откуда можно выбраться ненадолго, чтобы повидать сына.

Где-то на улице загрохотали фейерверки.

Пашка дождался, пока папа уйдет, а потом поднялся и пошел к полкам, где лежали ножи. Нужно было освободить руки и заняться двумя телами, пока их никто не заметил.

Новогодняя ночь как нельзя лучше подходила для того, чтобы заметать следы.

Автор: Александр Матюхин


Мешок без подарков

Великий Устюг — Коробейниково

Если долго вглядываться в Деда Мороза, Дед Мороз начнет вглядываться в тебя. У Ницше было чуть-чуть по-другому, но ему не доводилось оказаться в Великом Устюге перед самым Новым годом. Город наводняли седовласые бородачи всех мастей и возрастов, однако такого подозрительного за свою недолгую карьеру Снегурочки Кира еще не видела. Маленький и сморщенный, точно соленый огурец, в дырявой шубе наизнанку, вместо шапки — серебристый колтун, перетекающий в бороду из сомнительного реквизита. Страшилище росло из сугроба у обочины, а на вылепленном из грязного снега лице сверкали отблески лунного света. Даже в темноте чудилось, что невидимые глазки наблюдают за ползущими по дороге санями. Словно в ледяную корку был замурован бродяга, который вот-вот поднимет руку и попросит подвезти.

Санями управлял Марк, самый странный Дед Мороз из тех, что доставались Кире в напарники. Энергичный и веселый во время выступлений, любимец детей и лучший друг родителей, за порогом он превращался в угрюмого молчуна. Сгорбленный на своем сиденье, Марк больше походил на Харона в лодке с мертвецами, чем на волшебного старичка с полными санями подарков.

— Мне так-то за хорошее настроение не доплачивают, — жаловался он с утра, едва не подпалив накладную бороду сигаретой, — поэтому и веселюсь я в строго оговоренное время, после предоплаты.

Вот и сейчас он был отключен от внешнего мира. Гнал вперед болезного вида кобылу и мотал головой под звон многочисленных колокольчиков. Идея с санями и лошадью принадлежала начальству. Клиенты довольны, в городе встречают целыми дворами, заказов полно, значит, и цену поднять не грех. А то, что кому-то в этой повозке мерзнуть весь день, так это дело житейское, бывает. Зато платили очень прилично, особенно по меркам студентки велико-устюжского меда, которая только начинала самостоятельную жизнь.

Кира куталась в пледы и всматривалась в огоньки впереди. Новогодняя ночь выдалась безоблачной, спокойной. В ногах, как любимый кот, урчал переносной генератор, раскрашивая повозку во все цвета электрической радуги. Свет редких фонарей вдоль трассы выедал в темноте оранжевые треугольники, точно куличики из песка. За спиной в городе громыхали первые фейерверки. Машин практически не было.

Они проехали взятый в плен шеренгами елок участок дороги и миновали деревню Журавлево. Прямо по курсу лежал последний пункт назначения — Коробейниково. Последний, но самый важный, потому что этот визит Кира оплатила из своего кармана.

— Как мальчишку зовут? — спросил Марк.

— Коля. Ты только по стишкам его не гоняй долго, не любит он их. И не пей с отцом, а то тому лишь бы повод.

Марк хмыкнул.

— С тем не пей, с этим… Так и околеть недолго.

— Успеешь еще, десятый час только, — сказала Кира, проверяя мобильник. В общаге все сейчас шампанским год провожали, а ее от одного вида застолий выворачивало. За неделю насмотрелась на годы вперед.

— Ну-ну, — пробурчал Марк, и сани покатили к деревне.

Их встретили на улице большой компанией, но предложить Деду Морозу рюмку никто не догадался. Марк распрямил горб, расправил плечи и фирменным басом принялся расписывать свои приключения на пути сюда. Кира с улыбкой смотрела на довольного Кольку. Он носился по снегу, запрыгивал в сани, пытался читать стихи, прятался за взрослых, а потом выныривал в маске медвежонка, на которого и впрямь был похож в своей лохматой шубе, ушанке и рукавицах.

— Вот это Топтыгин! — воскликнул Дед Мороз. — Ну и егоза!

— А как зовут вашу лошадь? — поинтересовался Колька, мастер нескончаемых вопросов на любую тему. — А почему она одна? Должно же быть три!

Марк на секунду завис, а потом вспомнил про мешок.

— Давай-ка мы лучше посмотрим на подарочки!

Только пара цветастых коробок смогла угомонить Кольку, который собирался кормить лошадь конфетами. Пока брат раздирал упаковку прямо в санях и под чутким наблюдением Марка изучал игрушки, отец бубнил Кире на ухо. Рассказывал, как ходил за елкой и как сильно-сильно соскучился по своей доченьке любимой, Снегурочке-красавице. Хвастался другом, который обещал устроить на работу в очередной раз. Но Кире было неинтересно слушать заплетающийся язык, неинтересно смотреть на залитых по самые веки папиных гостей. Интересовал ее только снеговик у соседнего дома, схоронившийся в тени крыльца. Снеговик, сделанный под Деда Мороза. Шуба наизнанку, борода, грязный снег вместо лица — все то же самое, только у этого был посох в виде громадной сосульки.

— Ну а чего губы надула-то? Чего такого-то? — говорил отец, по-своему расценив молчание Киры. — Ну посидели. Ну выпили, да, выпили. Так ведь праздник, все как полагается ведь. Что ж нам, плакать тут, что ли?

— Мама и в Новый год в больнице дежурит, — с трудом сдерживаясь, произнесла Кира, — а ты тут чего устроил?

Дружки отца помалкивали, запихнув руки в карманы и переминаясь с ноги на ногу. Эта компания черных истуканов напоминала Кире колядующих времен язычества, которые изображали духов. Вместо масок — проспиртованные пластиковые лица, вместо «деда», самого страшного и молчаливого духа, жуткий «снегомороз» с ледяным посохом. Оставалось вывернуть тулупы и пойти колядовать по деревне.

— Мама твоя, знаешь, мама — она еще о-го-го как со своими там отметит, нам всем не снилось. Вспомнила маму, ишь. Вспомни еще, где и с кем она там в городе ночует, пока мы с Колькой тут вдвоем, сами по себе.

Колька вовсю хозяйничал в санях. Дергал за поводья, гремел колокольчиками и пытался раздобыть еще подарков. Кира хотела подойти к снеговику поближе, рассмотреть это странное чучело, но отец взял ее под руку и зашептал, точно заговорщик:

— Кир, понимаешь, ну… тут ведь случай какой. Возьмите Кольку на часок, а? Покатайте там, туда-обратно, красота ведь кругом какая. Зима, чудеса. Тепло ж на улице, а Кольке как раз нужно шубу новую выгуливать. Мне сходить там надо, ну по делу одному.

— К Кате этой, что ли? Или как там ее? Может, вам еще и постелить в моей комнате?

Отец поморщился и опустил голову, разглядывая следы на снегу. Нервно пожал плечами, как виноватый школьник. Он был жалок и сам это понимал.

— Зря ты так, я ж ведь…

Казалось, холод чуточку прояснил сознание, прочистил мозги, но вернувшаяся на лицо ухмылка разрушила иллюзию.

— А, ладно. Колька! — крикнул он, повернувшись к саням. — Поедешь с Дед Морозом кататься, а? Салюты в городе смотреть поедешь? С лошадкой на санках!

После такой подлянки загнать ребенка домой не было ни единого шанса.

Их ждали на пересечении Гледенской и Песчаной улиц, километрах в пяти от деревни. Марк, отключивший режим доброго Деда Мороза, просто взбесился, узнав о новом пассажире. Видимо, решил, что обратно везти Колю именно ему, и второй ходки не избежать.

— А ваша шуба теплей, чем моя?

Марк убедительно прикидывался глухонемым, но Колька не сдавался.

— А вы когда-нибудь залезали в дом через трубу?

Кира усмехнулась, похлопала Марка по плечу, но тот наотрез отказывался развлекать ребенка.

— А из чего делают бороду Деду Морозу?

— Коля, видишь, дедушка устал, старенький он, так что лучше к нему не приставай, — сказала Кира, заворачивая брата в плед.

— Да я знаю, что он ненастоящий Дед Мороз. И даже не дедушка никакой.

— Господь всемогущий, — притворно изумился Марк, на развилке уводя сани вправо, — нас раскрыли!

Колька захохотал, и ребяческий голос эхом зашагал по пустынной дороге.

Греться под пледом оказалось слишком скучно. Кольке не сиделось на месте, он вылавливал крупные снежинки, теребил светоотражатели и лампочки, криком «ура!» встречал любой распускающийся в небе цветок фейерверка и привычно сыпал вопросами. С какой скоростью едут санки? Сколько осталось до Нового года? Когда приедет мама? Почему второй Дед Мороз такой маленький?

И тут Кира увидела его сама. Это был не снеговик. Знакомый коротышка стоял посреди дороги, выглядывал из шубы-кокона, а с его лица сыпались льдинки, точно лоскуты мертвой кожи. Оттаявшая борода походила на собачью шкуру, в черном провале пасти кривым частоколом наползали друг на друга челюсти.

— Привет, Дед Мороз! — закричал Колька.

Старик повернул голову к мальчишке, вдохнул и со свистом выпустил воздух. Лошадь заржала и дернулась вперед. Чертыхнулся Марк. Ледяной вихрь ударил в сани, окутывая их серым крошевом. Кира повалилась на пол и прикрыла собой Кольку. В спину вонзились холодные колючки, мороз сдавил кости. Стало нечем дышать.

— Пошла! Пошла! — орал Марк в молочном тумане.

В небе вспыхнул огненный шар и развалился на тысячи искорок. Вторая волна фейерверков смела с неба темноту, и облако снежинок над санями рухнуло в дорожную кашу. Все затихло.

— Вот это круто! — рассмеялся сквозь кашель Колька.

Кира высунула голову и посмотрела назад. Старик зарывался в снег у деревьев, утаскивая с собой здоровенную палку, похожую на замороженный сталактит. Чертов посох…

— Кир, а это ж он был, да? Ну, Злой Мороз? Помнишь, ты рассказывала? Если я буду плохо себя вести, придет вот он, страшный такой. Бог язычный.

Кира помнила. Дернул ее черт попугать любопытного братишку, хотя кто в Устюге не знает историю Деда Мороза? Вот она и рассказала о не самой популярной его личине.

— Не говори глупостей, я же шутила.

— Значит, детей он не ворует? — с недоверием спросил Колька.

— Никого он не ворует, успокойся. Просто дедушка много выпил, вот и все.

— Как наш папа?

— Нет, наш папа гораздо лучше. Ого, смотри какой салют!

До города оставалось совсем чуть-чуть. Дорога тянулась сквозь лесной коридор, который сторожили заснеженные ели-великаны. В обычные дни машин тут хватало, но не сейчас. Марк дозвонился до начальства, и теперь их должны были встретить еще раньше — у поворота на железнодорожный вокзал. Черноту неба все чаще прорывали разноцветные вспышки, лошадь перестала дергаться, а чокнутый старик сгинул в сугробе за спиной. Больше никаких причин для волнений не было. Кира попыталась улыбнуться брату, но лицо все еще не отошло от прикосновения мороза. Деда Мороза… Прежде чем согласиться на подработку Снегурочкой, Кира перелопатила кучу сайтов в поисках информации о новогодних традициях и героях. Она решила изучить образ Деда Мороза поглубже, раз уж собралась стать его помощницей. Тогда-то и выяснилось кое-что интересное. Добряком Дед Мороз был далеко не всегда. В стародавние времена его считали жестоким языческим богом, сыном Мары-смерти. Он собирал человеческие жертвоприношения и замораживал не только леса с реками. Повелевая пургой, губил урожаи, убивал животных и даже людей. Неспроста ведь в поэме Некрасова «Мороз, Красный нос» встреча с Морозом-воеводой для героини закончилась плачевно. В памяти всплыли строчки оттуда, после которых Колька отказался заучивать даже отрывок:

Люблю я в глубоких могилах Покойников в иней рядить, И кровь вымораживать в жилах, И мозг в голове леденить.

Тепло ли тебе, девица?.. Кира поежилась и вдруг поняла, что стало холоднее. Заметно холоднее. А еще, что они сбрасывают скорость.

— Ну, пошла!

Лошадь стала спотыкаться, скользить. Кира опустила взгляд на дорогу и увидела лишь лед. Гладкую зеркальную поверхность, по которой ползли черные трещины.

— Дед Мороз! — заголосил Колька, тыча пальцем в темноту позади. — Он посохом землю ковыряет!

Из земли выросли прозрачные, как колодезная вода, сосульки. Взметнулись вверх, подцепив лошадь, точно вилами, и разошлись в стороны. Сани опрокинулись на бок, заорал среди кусков разорванной туши Марк. Налетевший ветер принес с собой запах гнилой картошки и ядовитый хохот.

Кира тащила за собой брата, который больше не веселился и не задавал вопросов. Он бесшумно плакал. Бежать было невозможно — лед пожирал дорогу, растекался до самого леса, лунками проваливался под ногами. Небо затянуло снежным маревом, и взрывы фейерверков больше не освещали округу. Волоча по земле посох, следом шел Дед Мороз.

Колька споткнулся, когда с ними поравнялся Марк. На лице мальчишки причудливым узором замерзла лошадиная кровь, а в глазах застыли слезы.

— А… ты… говорила… — всхлипывая на каждом слове, задыхался Колька, — что… шутишь…

— Коленька, родной мой, мы почти дошли уже. Давай, нужно вставать.

Пытаясь поднять брата, Кира увидела, что ноги его вмерзли в землю. Вокруг старых сапожек сомкнулись ледяные кандалы.

— Поймал меня…

Темная фигура за его спиной приблизилась и вытащила из-под шубы мешок.

— Марк, помоги!

Дед Мороз отбросил Киру назад и оскалился. Ловко сгреб Кольку в мешок, закинул его на плечо и шагнул к сугробу. Воткнул посох в снег, и из ледяной земли поднялся колодец.

— Нет! Стой! — крикнула Кира.

Дед Мороз перехватил мешок двумя руками и прыгнул. Кира бросилась к колодцу, но было слишком поздно. Кольцо из черных камней затянулось ледяной коркой и провалилось в подземное царство.

Когда зеркальную дорогу облизал свет фар, Кира копала. С неба тихонько спускались снежинки, а она вспоминала всякую ерунду. Как однажды Колька вылетел с крыльца встречать ее в день рождения, споткнулся и в праздничной одежке плюхнулся в лужу, окатив заодно и сестру. Или как почистил зубы папиным кремом для бритья, а потом всю неделю клянчил газировку, чтобы перебить гадкий вкус.

Захлопали дверцы машины. Зазвучали голоса.

— Он слишком, слишком рано появился. А я пытался, говорил ей, что нельзя мальчишку брать, но кто ж знал…

Это Марк. Самый странный Дед Мороз в их фирме. Вредный и ворчливый.

— Ох, жалко пацана… Но мало его. Не закроется колодец, не-а. На чуть-чуть только. Посох-то остался. М-да…

А это Семенов, дядька из руководства. Все его «м-да» и «охи» Кира запомнила еще на собеседовании. Хотя голоса ее больше не волновали. Нужно было разрывать снежную яму. Потому что внизу был Коля. Кира пыталась вытащить посох из земли, но от одного прикосновения промерзли насквозь варежки. Дальше она копала голыми руками.

— Все по плану, спокойно. Дорогу уже перегородили на всякий случай. Давно он в нашем районе не вылезал.

А это говорил кто-то чужой, с уверенным и спокойным голосом оператора службы техподдержки. «Здравствуйте, меня зовут Имярек, все разговоры записываются, чем я могу вам помочь? Какой-какой языческий бог?»

— Давайте скорее.

Когда ее схватили под руки, Кира завизжала. Ей нельзя было отрываться, плевать на сломанные ногти и окоченевшие пальцы. Под снегом был колодец, не мог он просто так исчезнуть. Киру оттащили к дереву, и огромные рукавицы с вышивкой в форме снежинки принялись обматывать ее веревкой.

Вокруг стояли Деды Морозы. Красные шубы, лица под масками из ватных бород, усталые глаза в свете фар. За спиной, в том месте, где исчез колодец, захрустел снег. Послышалось ворчание. Деды Морозы переодели шубы, вывернув их наизнанку, и отошли к дороге. У Имярека зажужжал телефон.

— База? Слышно меня? — прошептал он. — Шоссе Р157 Урень — Шарья — Котлас, околовокзальный участок. В этом году у нас проснулся, да. Остальным трубите отбой.

Лицо обдало студеным воздухом и запахом падали. В позвоночник кольнул холод. Из конечностей ушла чувствительность, снег запорошил глаза. Кира замерла, не в силах повернуть голову к фольклорной байке, Великому Старцу Севера. Она видела лишь троицу Дедов Морозов, чьи бороды в болезненном свете автомобильных огней напоминали черепа. Черепа смотрели не на ее парализованное тело, а немного в сторону. На того, кто обнюхивал новую Снегурочку, копался в белокурой косе, скрипел зубами. На старичка, без чьего присутствия не обходился ни один Новый год.

— Иначе нельзя, — сказал Имярек, переведя взор на Киру. — Прости.

Веревки ослабли, и Кира грохнулась вниз, словно огородное пугало, срезанное с крестовины. Она больше не чувствовала холода, не чувствовала страха. Она не чувствовала ничего. У нее остался только перевернутый кусочек дороги в немигающих глазах.

— Иначе нельзя, — повторил Имярек и исчез в машине. За ним последовали остальные. Заурчал мотор, и их не стало.

Зашелестела по насту мешковина. Киру взяли за волосы и потянули. Дед Мороз погладил ее по лицу, и все заволокло темнотой.

В мешке пахло сыростью и Колькиным шампунем для настоящих супергероев.

Автор: Александр Подольский


Новогодняя лотерея

— О, что это за магазин? — Кристина показала на неприметную дверь.

— Конфискат, — прочитал Алексей, — у неплательщиков вещи отбирают, потом продают. Можно зайти, в принципе. Но, самое лучшее скупается приставами.

— Давай зайдем. Мало ли, вдруг что хорошего перепадет.

«Действительно, квартиру надо обставлять, только купили, — подумал парень, — а с другой стороны на новый год сколько уже ухнули. Подарки всем, жратва».

— Ладно, только на пару минут.

В магазине пахло канцелярией, каким-то официозом, государственным учреждением, как если бы военные захотели построить магазин хозтоваров по ГОСТу пятидесятых годов. Бытовая техника, убитые компы, потрепанная мебель... Ладно, хоть одежды нет. Интересно, трусы с чиркашами они тоже описывают?

Из размышлений парня вывел голос жены:

— А откуда к вам товар попадает?

Лысый грузный продавец, вздохнув, посмотрел поверх очков:

— В основном за кредиты отбирают, за долги. Кстати, тут шкаф привезли вчера. Уже третий раз к нам попадает. Причем, все время под Новый год. Последняя владелица повесилась 31 декабря. Имущество отошло в наследство дочери, а у той куча кредитов, долги за свет. И вот он третий раз у нас. Красавец. Сам бы взял, да некуда.

Продавцу было откровенно скучно сидеть на работе тридцатого декабря, когда народ лениво бродит по торговым центрам, но такую нужную недорогую лавку обходит стороной. Одно хорошо — сын планшет подарил, теперь можно книги читать, кроссворды разгадывать. Хоть как-то время проходит.

— Леш, посмотри, шкаф-то неплохой. И в прихожку как раз впишется. Давай возьмем. Все равно ты заказывать собирался. Ну?

— Ну что за глупости? Домой ты его на себе потащишь? — молодого мужа ничуть не порадовала перспектива ставить бэушную мебель в новой квартире.

— Молодой человек, вы адрес запишите, а я его на своем грузовичке доставлю. У меня рабочий день в девятнадцать заканчивается. Возьму недорого. И на этаж затащить помогу. Подарок будет супруге.

Сын работал в салоне сотовой связи и научил пенсионера, которому на старости лет не сиделось дома, впаривать ненужное дерьмо. Он называл это «маркетинг». А тут и маркетинг, и шабашка. Жене подарок возьмет.

— Ладно, уговорили, берем, — хотя шкаф этот Алексею был нужен, как собаке пятая нога.

Какое-то непонятное чувство глодало его всю дорогу до дома. Даже елку забыли купить. А завтра уже Новый год.

На другой день с утра начались хлопоты. Елка, майонез, мандарины, лед для шампанского. Подай-принеси. Жена орудовала на кухне, как "Энерджайзер". Оставалось только вовремя подать нож и сбегать в магазинчик за недостающими продуктами.

— Зай, а где ботинки? — Алексей в очередной раз собирался в магазин, решив непременно посидеть в парке с бутылочкой коньяка. Взять четвертушку, залить в бутылку с колой и просто посидеть без суеты, посмотреть на людей, на детишек.

— Ты же их сам в шкаф поставил, мне некогда, картошка закипает.

Какая к чертям, картошка? Дверцы тихонько скрипнули, надо смазать, не хотел же брать рухлядь с рук. Пусто. «Да черт с ним, пойду в кроссовках», — решил он.

На улице некстати обратился бомж с просьбой дать два рубля, трубы горят, ну что ж ты не человек что ли, Новый год же.

Алексей был человеком и дал целый полтинник.

— Браток, спасибо тебе, братишка. Век не забуду, только портал не открывай, вынеси его нахрен.

— Я тебя сейчас вынесу, алкаш, — злое ворчание само вырвалось из груди. Нигде расслабиться не дадут.

За льдом пришлось пилить в гипермаркет у метро. Дался ей этот лед. Кинули бы шампанское в морозилку... Нет, надо, чтоб как у людей. Где она, кроме ресторанов, видела эти ведерки со льдом для шампанского? И любит вроде Алексей жену свою, но иногда она бесит.

У входа в потребительский рай стоял размалеванный клоун. Увидев его, обрадовался. На лице, что ли, написано, что человек мягкий, не пошлет?.. Бежит раздавать свои листовки.

— Здравствуйте, не хотите поучаствовать в новогодней лотерее? — рука в белой перчатке протягивала билетик.

— Сколько? — в голосе Алексея слышалось нетерпение, смешанное с гневом.

— Для вас бесплатно. У вас портал.

— Что у меня?!

— Ничего, ничего. Берите. И для жены не забудьте.

— Ну спасибо.

— С наступающим вас, Алексей Петрович, — прокричал клоун уже на бегу, помахивая желто-зеленой шляпой.

«Откуда он меня знает? Может, учились вместе? Да и черт с ним, еще из-за клоунов не заморачивался».

Быстро отоварившись, Алексей побрел в парк, где все-таки выпил свой бич-коктейль прямо на детских качелях. Ментам либо было плевать, либо они и не подумали, что в колу мужчины добавлено запрещенное на улице спиртное. На душе от выпитого стало хорошо, приятное тепло разлилось по телу. Можно идти домой.

Подготовка к празднику прошла успешно. В одиннадцать вечера супруги сидели нарядные за праздничным столом. Муж ждал боя курантов, чтобы подбросить под елку подарок от Деда Мороза — карту на пятнадцать тысяч в ювелирный салон. Жена ждала того же, но чтобы сказать, что она беременна.

— Хороший был год, — улыбка играла на нежном лице.

— Да, мы поженились, купили квартиру. Давай за то, чтоб следующий был не хуже.

Они сели рядом на диван и просидели так, обнявшись, до самого выступления президента.

Но вместо президента появился клоун. Внезапно появился гребаный клоун.

— Дорогие соотечественники!

— Это что еще за хрень? — Кристина начала щелкать каналы, но везде было одно и то же лицо. Мерзкий клоун.

— Да я ж его сегодня видел. Ну да, и шляпа желто-зеленая. И этот нос, будто прирос. Точно он.

— Алексей Петрович, я вижу, вы меня узнали? Ну что ж, тогда сразу перейдем к делу. Портал у вас открыт, лотерейные билетики я вручил. Алексей Петрович, достаньте их и вручите один супруге.

Парень не чувствовал себя Алексеем Петровичем. Сейчас он был растерянным напуганным мальчиком. Достав из куртки билетики, один вручил жене и сел на диван. Сердце замерло.

— А вот то, что вы оставили открытым шкаф, это очень даже хорошо. Алексей Петрович, Кристина Олеговна, вас есть уникальная возможность поучаствовать в новогодней лотерее. Вашего согласия не требуется. Шкаф-портал уже у вас в квартире. Билеты на шоу в руках. Добро пожаловать в игру. На каждый удар курантов будет предложен конкурс, всего их будет двенадцать. А теперь, — клоун взял и просто вылез из телевизора, — теперь в шкаф. Все в шкаф!

Так и знал, заторможенно думал Алексей, пока их, как котят, за шкирку вели к шкафу, что покупка бэушной мебели до добра не доведет. Сильные руки клоуна закинули безвольные тушки в шкаф. Упали супруги уже на уличной сцене.

Ярко светит летнее солнце. Шелестит листва на деревьях. А вокруг сидят полуразложившиеся люди. Самый сохранившийся труп пожилой полной женщины с багровым рубцом на шее обиженно хлопал глазами.

— Опять? Но я же умерла.

На нее шикают. Сердобольный мужчина с вытекшим глазом объясняет остальным:

— Прошлогодняя, еще не привыкла.

Из ниоткуда появляется клоун уже в черном плаще. Если присмотреться, на черной ткани можно заметить бурые пятна. Но Кристина и Алексей не смотрят. Алексей вспоминает молитвы. Кристина беззвучно рыдает. Им страшно. Им невероятно страшно. Карта из ювелирки так и не попала под елку. Милый так и не узнал про ребенка. Узнает ли? Лучше не думать.

— Ну-с, голубчики! Что же вы приуныли? На дворе у нас что?!

Последний вопрос обращен к зрителям. Но зрители молчат. Им нужно только одно. Свобода. Пусть даже в забвении. Не вылезать каждый год из могил. Не сидеть, не смотреть на очередных несчастных.

— Правильно! Новый год!!! И сегодня у нас очередная новогодняя лотерея! Позвольте представить ее участников! Кристина Олеговна, в девичестве Иваницкая, по мужу Федотова. Кристина Олеговна, не жалко было менять такую красивую фамилию на такую простую?

Девушка еле выдавила сквозь слезы:

Отпустите нас, пожалуйста. Что мы вам сделали?

— О-хо-хох, Кристиночка, ну как же мы вас отпустим? Никак нельзя, никак! А кто в лотерейку будет играть? А вы, Алексей Петрович, что скажете?

— Пошел нахер, гребаный клоун, — Алексей еще хранит гордость, пожалуй, это единственное, что удерживает его на краю истерики.

— Зря, дорогой, зря, — черный плащ развевается, — возможно, это стало бы вашим последним словом перед такой почтенной публикой. Вытягивайте фант! Что же у нас тут? О, коридоры страха! Повезло вам, ребятки, повезло. Тут все фанты, кроме одного, это коридоры страха. И только один гарантирует вам быструю смерть. Но вы же умирать не хотите? Вижу, что не хотите. Итак, всего будет двенадцать этапов, на каждого по шесть. Но все двенадцать проходить вы будете вместе! Вэлкам!

Мир снова меняется. Перед супругами офисный коридор. Двенадцать дверей. С обеих сторон коридора тупик.

— Что делать? — в глазах Кристины отчаяние.

— Не знаю, можно сидеть здесь, но кажется мне, ни к чему хорошему это не приведет.

— И вы совершенно правы.

Перед ними из ниоткуда возник клоун, восседающий на кожаном кресле с огромной спинкой. В руках плетка.

— Вперед, голубчики, вперед. Выжившему достанется приз. Если хоть кто-то выживет.

Алексей открыл первую дверь, и откуда-то издалека раздался первый удар курантов.

— Приступайте к уборке, господа. Новый год, а у вас не прибрано.

Через секунду клоун растворился в воздухе, оставив после себя лишь жуткий запах тухлятины.

Стены комнаты усеяны крючьями с нанизанными на них внутренностями, с потолка стекает кровь, на полу лежит тухлое мясо, весь пол усеян им. Кристина отшатнулась от увиденного и уперлась в холодную каменную стену. Холодная стена там, где была дверь.

— Замурованы, — в ужасе прошептала девушка.

Алексей молчал. Где-то должен быть выход. По логике этого ублюдка, раз он затеял игру, выход должен быть. Он осмотрелся. Стены с крючьями, потолок в крови. На полу мясо. Сырое тухлое мясо. Именно на него намекнул крашеный подонок, попросив их убраться. В кусках червивой плоти парень увидел такое, от чего его затошнило. Человеческий палец, ухо, кости. Берцовая кость тоже явно принадлежала человеку.

— Это как "Фактор страха" или что-то подобное. Нужно преодолеть брезгливость и разгрести это.

— Я не прикоснусь, нет...

Девушку вырвало, едва она представила, что к ЭТОМУ придется прикасаться.

Алексей же попробовал раскидывать красные вонючие куски ногами в домашних тапочках, от чего последние намокли, пропитавшись кровью и гноем. Преодолевая брезгливость, он взял берцовую кость и начал методично сгребать разлагающееся, шевелящееся месиво в угол. Прежде чем увидел углубление в полу, он успел вымазать костюм и трижды блевануть.

— Мы пропали. Тут замок. Что будем делать?

По своим ощущениям, он провозился не меньше пяти часов, устал и жутко хотел есть. Жена к тому времени успела успокоиться и наблюдала за ним из относительно чистого угла камеры.

— Если есть замок, должен быть ключ, — подала она слабый голос. Вечернее черно-синее в полоску платье успело жутко испачкаться, несмотря на все старания. Когда-то оно казалось желто-голубым, но это было давно. Долгих пять или шесть часов назад, когда они сидели в комнате перед телевизором и провожали старый год.

— И где же этот ключ?

Пол практически чистый, в горе мяса нет ничего, Алексей в этом уверен. Что остается? Остается только мясо на крючьях, но все они висят выше его роста.

После десяти минут уговоров, супруга согласилась сесть на шею мужу и снять все куски плоти. Содрогаясь от омерзения, она брала каждый кусок за куском, щупала и не находила ключа. Ее рвало на голову мужа, платье из черно-синего давно стало желто-бурым, а она искала и искала. Наконец заветный ключ был найден в висящей над бывшим входом трахее или еще какой кишке. Супругам было не до анатомии. Им хотелось поскорее покинуть ужасную комнату.

Люк открылся со скрипом и захлопнулся за ними с грохотом, который еще долго раздавался эхом в ушах.

— Иди следом за мной, держись за пиджак, — Алексей уже смирился с новым положением вещей и просто шел вперед, думая, как выжить и, желательно, убить шутника, который неизвестным способом запихнул их в этот ад.

Супруги спустились в ярко освещенный огромный зал. На столах стояли блюда, люди во фраках и вечерних туалетах прогуливались меж столами, пили вино, вели светскую беседу.

К ним повернулся полный господин, давешний продавец из «Конфиската»:

— Ба, кого я вижу? — лицо его расплылось в непритворной радости. — Прошли первый раунд? Рекомендую перекусить, восполнить силы.

Парочка жадно накинулась на еду. Гороховый суп-пюре, бифштексы, а главное, вода! Вода, которой не было все эти долгие часы ада. Кристина хлебала суп, Алексей допивал третий стакан вишневого компота. Окружающие смотрели с интересом и сочувствием.

Но тут все стихло, начала подниматься портьера, и за ней оказалось огромное зеркало. В нем отразился зал, покрытый паутиной, трупы в истлевшей одежде и грязные супруги, жадно поедающие червивые человеческие останки. Продавец преобразился в клоуна.

Алексей, оторвавшись от компота, на секунду обратил внимание на изменения в атмосфере, но снова пригубив стакан, увидел в нем вонючую жижу, в которой плавали сытые толстые пиявки. Их он принял за вишневые косточки.

Кристина хлебала из тарелки гной, а в руке держала женский наманикюренный палец, жадно обгладывая куриную, по ее мнению, косточку.

Очнувшийся первым Алексей сматерился, увидев, что ел он, как из мертвой головы жадно выгребал мозг, как жена с аппетитом ест белесый гной. Только он захотел встать из-за стола, как преобразившийся в клоуна продавец сказал:

— Не разочаровывайте жену. Вам все равно придется съесть все, что на вашем столе. Пока не покушаете, никуда не пойдете.

Из стула поползли змеи, тут же обвив все его тело. С женой происходило то же самое, но находясь под гипнозом, она продолжала с аппетитом уплетать яства. Сейчас в ее руках был двигающийся глаз, зрачок в ужасе расширялся и сужался до того момента, как благоверная впилась в него острыми зубками и оттуда не брызнула кровь. Но парню было не до этого. Змеиные тела, обвившие его тело, настойчиво управляли его руками и челюстью. Чтобы не задохнуться, невольно приходилось глотать предложенное клоуном. Уже и Кристина очнулась. В перерывах между порциями она пыталась кричать. Слезы текли из глаз, но сопротивение было бессмысенно. Глядя друг другу в глаза, супруги униженно давились мозгами, кишками, салатами из живых опарышей, протухшей кровью в бокалах.

— Ну что, детки, насытились? А теперь пора на пробежку.

И змеи поволокли безвольные осоловевшие тела к двери в дальнем конце зала. Гонг ударил в очередной, третий раз.

Супруги стоят в коридоре и молча смотрят вперед. Их гложет стыд, отвращение, как к себе, так и друг к другу. Их изрядно вырвало, но это не помогло. Приступы тошноты накатывали снова и снова. А сзади них начал подниматься шум от топота десятков ног. Обернувшись, Алексей увидел толпу крестьян, как их изображали в учебниках по истории зарубежного средневековья. С веревками, вилами и баграми, они бежали, корча лица в злых гримасах.

Переглянувшись, жертвы рванули что есть сил вперед. Дыхание уже с хрипом вырывалось из груди, но толпа не отставала.

Кристина вскрикнула. Резкая боль пронзила ногу:

— Леша, помоги! Нет! — девушка в бессилии зарыдала. Оглянувшись и оценив ее состояние, парень рванул вперед еще быстрее. Вперед, скорее. Как же он хотел жить, он цеплялся за шанс, предоставленный случаем, в надежде, что жена задержит толпу, пусть даже ценой жизни. Вот уже конец коридора. В стене есть дверь. Надо скорее туда.

За дверью уже ждал клоун.

— А ты молодец! Не ожидал! А как ты клялся в любви, как боготворил! Но вовремя оценил приоритеты! Уважаю.

Насмешник смотрел с презрением и улыбкой на рыдающего парня.

— А плакать не надо. Не маленький. У меня есть хорошая новость. Тебе осталось всего три тура. Двенадцать — это же на двоих, а груз жены ты с себя сбросил. Молодец, — клоун потрепал парня по щеке.

— Ступай в лабиринт, заодно и успокоишься. Я добрый клоун. Я такой же, как ты.

И толкнул за новую дверь. Новый коридор, на этот раз извилистый. Серые стены давили, словно пресс, на каждой стене фото жены в рамочке. Вот они идут по пляжу в Египте, радостные и влюбленные. Вот она на работе. На следующем фото она в роддоме на акушерском столе. Алексей посмотрел на дату снимка. Десятое августа две тысячи шестнадцатого года. То есть... тот год, который сейчас начинается. То есть...

— Нет, не может быть.

— Да, сынок, да.

Из-за очередного поворота вышел отец в черном костюме, накрахмаленной рубашке.

— Папа, но ты же умер.

— Не здесь, сынок, не здесь. Здесь папка живой, с тобой.

Он успокоился, как в детстве, когда был маленьким мальчиком и папка брал его в парк кататься на каруселях и есть мороженое. Тогда мир был большим, интересным.

Вспомнилось, как сломал ногу, а папка тащи на себе до больницы и на обратном пути покупал волшебный сундучок с мини-конструктором "Лего". Или когда первый раз попробовал пиво в двенадцать лет. Потом папка разбился на трассе Пенза — Копейск, и они остались вдвоем с мамкой. А потом и мамка ушла.

Алексей выполз из воспоминаний и осмотрелся. Отец настойчиво подталкивал сына к обрыву.

— Я тебя породил, я тебя и убью. На кой внука мне не сохранил, подонок?

— Папа, это же я, Алеша, — ему стало страшно, как в те редкие моменты, когда отец напивался и ему сносило крышу. Как-то он поймал белую горячку и бегал за ним с железной кружкой, пытаясь ей убить. Кажется, смешно, но нет. Это страшно. Очень страшно. Сейчас у мертвого отца были такие же глаза. Глаза, полные безумия, и он повторял, как заведенный:

— На кой мне внука не сохранил-то, выблядок?

Сбросив оцепенение, парень толкнул отца в пропасть, но образ развеялся, и перед ним стоял клоун в ненавистном плаще и желто-зеленой шляпе.

— Что ж ты папку-то так, а?

— Да пошел ты, пидор!

Слезы душили так, что спирало дыхание. Образ, успевший в памяти покрыться пылью, снова ожил, боль утраты, как будто утихшая, заиграла новыми красками. Эх, папка, папка. И что тебя понесло в Копейск...

Он бежал, не разбирая дороги, не видя вокруг себя трупов, пытающихся схватить за плечо, привидений, цепного трехголового пса он просто пнул со всей дури, чтоб не мешал. И вот новая дверь. Новый удар курантов.

А за дверью мощеная городская площадь, европейские средневековые домики и толпа.

В центре толпы на чистом пятачке куча дров вокруг столба, к которому привязана девушка в черно-синем или желто-белом платье. Он до сих пор путался с цветом.

— Вы обвиняетесь в колдовстве и наведении порчи, а также в предательстве мужа. Признаете ли вы свою вину?

— Нет, — раздался спокойный голос жены.

— Вызывается свидетель по делу номер шестьсот шестьдесят шесть!

Супруги, находившиеся по разные стороны толпы, выдохнули в один голос:

— Витя?!

Алексей, расталкивая толпу, пробился ближе, чтобы лучше видеть и слышать.

— Свидетель, поведайте нам, что вы делали в ночь на пятое февраля две тысячи пятнадцатого года от Рождества Христова?

— Ну, они че-то с Лехой поссорились, она ко мне приехала. Ну а я че, теряться не стал. Друг-то всегда придет на помощь в трудную минуту, — он ухмыльнулся, — ну и прочистил ей дымоход, чтоб не тосковала.

— Свидетель, вы свободны. Приговор вынесен. Сжечь ведьму!

Как так? Неуспевшая разгореться злость погасла и уступила место страху за любимую. Второй раз он ее не бросит. Он ее вытащит! Алексей бросился вперед, но его схватили, заломали руки и привязали ко второму столбу. Тут же появился клоун.

— Лешенька, не глупи. Ты, конечно, можешь спасти супругу, но тогда ты окажешься на ее месте. Ты этого хочешь? Хочешь гореть заживо?

— Н-нет, — заикающимся голосом прошептал парень.

— Ну вот, а зачем тебе жена-шлюха? Мы принесем ее в жертву, а ты посмотришь.

— Н-но там... — Алексей вспомнил про нерожденного ребенка.

— Так ты хочешь гореть заживо?

— Нет-нет-нет! Не меня, не надо, — по штанам потекло мокрое, теплое. И спереди и сзади. Трындец дорогущему костюму, мелькнуло на грани сознания.

В это время палачи из числа добровольцев начали разводить костер. По лицу любимой текли слезы. Это были слезы раскаяния и слезы ужаса перед неизбежным.

Огонь охватил сперва ноги, вздыбив платье приоткрыв черные трусики, прекрасные икры, которые Алексей не раз целовал покрылись волдырями, а потом и обуглились. Невероятный крик оглушал площадь. Казалось, еще минута, и девушка потеряет сознание от боли, но палач каждые несколько минут подносил к носу длинную трость с намотанной на конце ваткой, и жертва открываа глаза. В них виделся укор, но вместе с ним и любовь. Когда нижняя половина тела сгорела полностью, смерть смилостивилась над страдалицей и прибрала ее к себе.

Алексей беззвучно зарыдал. Он вспомнил вечер, подготовку к празднику, ту радость, что неизбежно охватывает людей перед боем курантов, влюбленные глаза жены. Сейчас на него смотрит искаженная болью обугленная гримаса без волос с вытекающей и тут же загустевающей кровью. Глаза полопались. Ничего больше не осталось. Он пуст. Сожжен дотла, как его жена, его половина. Тут он вспомнил, как они поссорились из-за какой-то ерунды и она уехала в ночь, как он волновался и как она вернулась утром, пьяная, со взглядом побитой собаки и тут же отправилась в душ. Он тогда не придал значения, но сейчас понял. Понял, откуда этот взгляд, почему Витя тогда не откликнулся на его предложение побухать, «пока моей нет», и зарыдал еще сильнее. Снова раздался спаренный бой курантов. Ах да, клоун вычел долю жены из общего числа дерьма, которое им пришлось расхлебывать.

— Ну вот, мой друг, баба с возу, кобыле легче. Не так ли?

Клоун сидел в абсолютно белом кабинете и пил ароматный кофе.

— Ну не кручинься ты так, — сказал он забавным голосом, — осталось всего одно. Выбрать себе путь. Вот три двери. Выбирай. За каждой из них новая жизнь. Согласись, неплохой подарок на Новый год.

Алексей молчал. Он не мог сказать ни слова. Только глядеть в холеное раскрашенное лицо и в пустоту глаз.

— Что я должен сделать?

— Просто открой любую дверь и все.

* * *

Куранты отбили последний раз, и зазвучал гимн России. Старый приемник, найденный Лехой-бичуганом, отчаянно барахлил, да и сам Леха что-то стал хворый. Вот раньше добывал больше всех, весь коллектор иной раз мог напоить. Но не тот уже Леха, не тот. Сегодня до прохожего докопался с каким-то порталом. В коллектор пришел семь лет назад, нормальный пацан бы. А тут, походу, кукушкой тронулся. Ну что там за крики? Радоваться надо, а они кричат, словно режут их.

В соседнем доме загорелась квартира на третьем этаже, двушка. Ох ты ж, ешкин кот. Там же Кристина Олеговна живет. Семен знал ее, как добрую девушку, а имя-отчество узнал случайно, посмотрев квиток, когда коллектор затопило и он ночевал в подъезде. Всегда булочку купит, сигарет, такая добрая девчушка, и тут на тебе.

Толпа выскакивала из дома, собиралась на площадке, и Семен пристроился с краю, чтоб не вонять на народ. Что он, без понятия, что ли? Эх, хорошо, Леха не видит. Не стоит ему говорить. Он всегда с болью провожает эту красавицу. Влюбился, видать, но куда бомжу до дивы. Через двадцать минут приехали пожарные, все затушили, вынесли тело. Говорят, только шкаф в прихожей уцелел. Жаль, баба хорошая была. Мужика только так и не нашла.

А на другой день Леха-Бичуган сошел с ума. Я, говорит, Алексей Федотов, уважаемый человек, начальник коммерческого отдела. А потом как зарыдает. «Сожгли мою голубушку, солнышко мое ненаглядное».

Но вот то, что произошло на девятый день, Семен никому и никогда не расскажет. А на девятый день нового две тысячи шестнадцатого года он увидел такое, отчего протрезвел на раз. Укладываясь спать, он почувствовал запах горелого мяса. Наверно, глюки. Откуда тут мясу взяться? Леха-бичуган, центровой кореш, возле трубы спит, бормочет что-то.

Скрипнула дверь. Неужто менты нагрянули?

— Леха, фишка!!! Фишка, Лешенька, вста... — крик застыл в глотке Семена, и он только открывал рот, хватая воздух. В комнату вошел натуральный женский труп в черно-синем платье в полоску.

— Кристина Олеговна, — в ужасе пробормотал бомж.

Кристина же не обращала на него ровным счетом никакого внимания. Она шла в угол к Бичугану, распространяя вкусный запах шашлыка. И за это чувство голода, некстати проснувшееся, Семен готов был убить себя. Перед ним сгоревший труп, а он нюхает и думает про мясо.

— Леша, вставай, Леша.

Бичуган проснулся и вместо того, чтоб отшатнуться от трупа, попытался его обнять. Поехал от спирта, не иначе. Эх, семь лет назад он нормальный был.

— Зайчик?! Ты жива? А я? Как я тут оказался?

Он с самого нового года жил двойными воспоминаниями. Не мог понять, как в больном мозгу бомжа могла возникнуть такая живая фантазия, что он успешный человек, что живет с любимой девушкой. И вот на тебе. Значит, и про клоуна правда?

Леха начал побеждать Алексея и потянулся к бутылке. Жена влепила звонкую пощечину.

— Соберись, тряпка, мы еще не закончили дело, — голос вырывался из груди с клокотом.

— Какое дело? Мы проиграли, — по грязным щекам бомжа текли слезы.

— Мы должны уничтожить шкаф, чтоб больше никто не пострадал.

— Я должен уснуть, и все. Не мешай.

— Дебил, тебе хорошо, ты скоро сдохнешь, а мне вечность ходить на их проклятую лотерею, как те зрители. И, кстати, я в ту ночь не у Вити была. А у подруги. Вити вообще в городе не было.

Семен готов был поклясться, что увидел в своем друге того мажора, до которого тот докопался на днях с порталом. Именно в этот миг глаза Лехи вспыхнули и совсем иным голосом, которого никто за семь лет не слышал, он крикнул:

— Сеня, топор!

Бомж подал единственный топор, которым они кололи доски на растопку. И это было последнее общение его с Лехой-бичуганом. Через месяц он замерз неподалеку от психушки. Но такая его нищенская доля. Жильцы злополучного дома стали жаловаться на невыносимую вонь из сгоревшей квартиры. Кто-то из бабушек вызвал участкового. Печать сорвали и обнаружили в квартире расчлененный труп клоуна. Убийцу, говорят, так и не нашли. И злополучный шкаф больше нигде не появлялся.

Автор: SectorCBAT


Санта

Мальчики сидели на вершине большой снежной горки, которую все утро строили вдвоем перед домом.

— Я так боюсь, что ко мне в этом году Санта опять не придет, — грустно сказал тот, которого звали на букву А, и, сняв промокшие варежки, стал дышать на свои порозовевшие ладошки.

— А я наоборот боюсь, что он придет, — изумленно пролепетал его друг, которого по забавному стечению обстоятельств назвали на букву Б, — То, что может влезть в печную трубу, может оказаться совсем не Сантой. Я тебе расскажу одну вещь. Только ты никому не говори.

— Не буду, — мальчик на букву А нетерпеливо замотал головой, — Обещаю.

— Тогда слушай, — и он стал рассказывать.

История, которую рассказал мальчик на букву Б, произошла не так давно в семье, где никто не верил в Санту. Никто, кроме самого младшего сына. «Санты не существует,» — уверяли его братья, — «Это родители засовывают твои подарки в носок, пока ты дрыхнешь, лопух!», но мальчик им не верил и продолжал ждать. И вот однажды глубокой рождественской ночью, когда за окном бушевала снежная буря, а дом был полон таинственных скрипов и шорохов, глаза мальчика распахнулись. В первый раз он проснулся вовремя, как раз к приходу Санты — на часах была полночь. Вьюга выла и стучала в окно, но мальчик не боялся, он хотел встретить Санту. Подойдя к двери, он прислушался, чтобы убедиться, что все давно спят. В темном коридоре зашуршали шаги. «Санта так не ходит,» — решил мальчик. Учительница в школе рассказывала, что он очень толстый, еле пролезает в печную трубу, и у него большущие сапоги, которые наверняка стучат погромче, чем у обычных людей. Выглянув за дверь, мальчик никого не обнаружил и решил спуститься вниз. Пробежав по скрипучим ступенькам, он замер — в гостиной горел свет, у камина стояла его сестра и, похоже, проверяла, появились ли уже их подарки. Мальчик собрался-было напугать ее, резко подбежав и хлопнув по спине, но вдруг в печной трубе что-то зашуршало, девочка пошатнулась и с громким стуком упала на пол. Из камина показалась голова в красном капюшоне. «Санта?» — спросил мальчик про себя, но ему почему-то не хотелось бежать навстречу и приветствовать гостя. Он вжался в стену и старался не дышать.

Сестра мальчика неподвижно лежала на спине. Санта выполз из камина, как ящерица, и поднялся на ноги. Он не был похож на персонажа сказок, которые читала им учительница. Очень высокий и худой, в длинном красном плаще с капюшоном, закрывающим лицо, он был похож на нечто злое и страшное, что дети подразумевают таящимся в подкроватной тьме, в недрах стенного шкафа или во мраке чердака. Мальчик дрожал от страха и чуть не плакал, он боялся пошевелиться — вдруг чудовище его заметит, повернется в его сторону и покажет ему свое ужасное лицо, тогда он точно умрет от страха, или, на худой конец, описается. Но чудовище не замечало мальчика, оно потянулось когтистой лапой к его сестре, все еще лежащей без сознания. Схватив девочку одной рукой за плечо, а другой за ноги, оно согнуло ее тело пополам, соединив затылок со ступнями, при этом раздался такой страшный хруст, что мальчик чуть было не вскрикнул. Перекинув покореженное тело девочки через плечо, как мешок, чудовище уже нагнулось, чтобы забраться обратно в печную трубу, но ноги мальчика вдруг соскользнули с последней ступеньки и с грохотом опустились на пол. Чудовище замерло и обернулось. Мальчик сделал торопливый шаг назад, его глаза заволокло слезами, в горле неприятно застрял крик. Капюшон соскользнул с лысой головы, и черно-зеленое чешуйчатое лицо стало злобно вглядываться горящими желтыми глазами в темноту коридора — как раз туда, где притаился испуганный мальчик, чье сердце стучало, как сто барабанов. Он чувствовал, что скользкий и липкий взгляд чудовища шарит по нему, как руки слепого, старающегося нащупать, что впереди. Мальчик уже приготовился к смерти, к жуткому хрусту собственных костей, который будет последним, что он услышит в своей короткой жизни. Но вдруг существо резко отвернулось и скрылось в каминной дыре. У мальчика потемнело в глазах, и он почувствовал, что падает. Утром он проснулся в своей мягкой кровати, и не смог вспомнить, что за кошмар ему приснился. Спустившись вниз, он обнаружил наполненные подарками носки, висящие над камином, и братьев, сидящих на полу в окружении разноцветных оберток. Он подбежал к камину и снял с крючка носок, на котором было вышито его имя. Усевшись на диван, мальчик опустошил свой носок и очень удивился, когда нашел среди конфет и шоколадных зайцев небольшой круглый кусок угля. Он сразу же показал его папе, но тот лишь рассмеялся, сказав, что Санта приносит уголь самым непослушным мальчикам.

Позже родители, решившие разбудить его сестренку, в ужасе обнаружили, что девочки нет в ее комнате. Еще позже, уже после того, как ее изуродованный обглоданный труп нашли висящим на главной городской елке, мальчик заметил на куске угля, который почему-то все время носил в кармане, выцарапанную надпись, после прочтения которой пришел в ужас и все вспомнил.

— Какую надпись? — испуганным шепотом спросил мальчик на букву А.

— Ты только представь, как огромная ящерица в красном плаще, перепрыгивает с одной крыши на другую, выбирая, в чью трубу сегодня влезть… — страшным голосом проговорил мальчик на букву Б.

— Какую надпись? — повторил мальчик на букву А.

— Ужасную, — мальчик на букву Б скатился с горки, отряхнулся от снега и зашагал к своему дому, оставляя своего друга с досадой глядеть ему вслед.

— И совсем не страшно! — крикнул мальчик на букву А и, неуклюже съехав с горки, ринулся домой, где уже вовсю шла подготовка к праздничному ужину.

Снежной рождественской ночью мальчик на букву Б распахнул глаза. Голые ветви деревьев, похожие на скрюченные пальцы, царапали оконное стекло, ветер жалобно выл и скребся на чердаке. Мальчик на букву Б съежился по одеялом, сжав в кулаке маленький и гладкий кусочек угля, поглаживая ногтем большого пальца короткую зловещую надпись, которую он рассматривал каждый день на протяжении прошедшего года. «Ты — следующий», — прошептал он. Что-то зашуршало в печной трубе. На часах была полночь.


С Рождеством

Огонек фейерверка рассек ночное небо и взорвался яркими осколками. Я проводил его взглядом и, поежившись, поправил шарф. Холодный год нынче выдался, вот и на рождество стоял трескучий мороз, подгоняющий прохожих скорее добраться до заветного тепла. Снова поежившись, поспешил домой и я.

Был поздний вечер, и пакет с подарками приятно оттягивал руку. Сынишка обрадуется новенькому конструктору, да и для жены у меня найдется пара сюрпризов.

Улыбнувшись, я ускорил шаг, когда затылок взорвался острой болью. В глазах заплясали черные пятна, и я с удивлением увидел, как запорошенный снегом асфальт бросается в лицо, разбивая губы в кровь. Прежде чем провалиться в забытье, я увидел фигуру высокого человека, сжимающего в руке какой-то предмет. Что-то вроде молотка или дубинки.

Господи, как болит голова. Я застонал и попытался открыть глаза. Приступ тошноты заставил меня пожалеть об этом, и я оставил свои жалкие потуги разлепить веки.

Я чувствовал, что лежу на чем-то жестком и холодном, на ощупь как камень или кирпич. Тишину нарушал только гулкий звук падающих капель, подхватываемый эхом, и мерное жужжание ламп дневного света.

Собравшись с силами я всё-таки рискнул открыть глаза. Подавив очередной приступ тошноты, я осмотрелся. В глазах двоилось, потолок кружился, но я смог достаточно детально рассмотреть место, в котором оказался.

Подвал. Сырой холодный подвал. Стальная дверь с небольшим зарешеченным окошком. На потолке висели две мерзко жужжащие лампы. Больше здесь не было ничего, только голые кирпичные стены.

Потрогав затылок, я поморщился. Не вижу, что там, но на ощупь всё достаточно плохо. Вытерев окровавленные пальцы об одежду, я начал ходить кругами вдоль стен, чтобы чуть-чуть согреться и чем-то занять себя.

Пять шагов вдоль одной стены и семь вдоль другой. Я машинально считал шаги и думал.

Один...

Кому могло понадобиться похищать меня?

Два...

Я простой госслужащий среднего звена, без доступа к важной информации.

Три...

Никому в своей жизни не сделавший ничего плохого.

Четыре...

Денег у меня немного.

Пять...

Ничего, что можно было бы потребовать в качестве выкупа.

Один...

Тогда, может быть, это какой-то психопат? Неприятный холодок пробежал у меня вдоль позвоночника.

Два...

Вдруг я услышал шаги за дверью. Заскрипели ключи в замке и, когда дверь распахнулась, я увидел человека, стоявшего в дверном проеме. Высокий, моего роста. Обычная рубашка и джинсы, недорогие ботинки. Когда мой взгляд переместился на его лицо, я оцепенел.

Короткие русые волосы, серо-голубые глаза, прямой нос. Такое знакомое лицо, которое я каждое утро наблюдал у себя в зеркале. Будто брат-близнец.

С усмешкой он смотрел на меня и молчал. Вот только его глаза не улыбались и не предвещали мне ничего хорошего. Холодные, полные ненависти, они буравили меня взглядом, и казалось, что этот человек видит меня насквозь.

Когда напряжение, витающее в воздухе, достигло предела, человек разлепил губы и тихо сказал:

— Вот мы и встретились. Снова. — Он сделал быстрый шаг вперед и на мою голову обрушился удар не замеченной мной короткой дубинки. Хватая ртом воздух, я осел на пол. Человек не спешил делать второй удар, он просто стоял и смотрел, как я корчусь на холодном полу, пытаясь встать.

— Что это... значит? — Я сплюнул кровь, пытаясь отползти подальше.

— О-о-о, что это значит? — Он рассмеялся. — Ты не понимаешь? Как это мило.

Опустив дубинку, он присел на корточки и посмотрел мне в глаза.

— Допельгангер. — Он криво усмехнулся — Существо, принимающее облик человека и проживающее его жизнь.

— Отпусти... — Мой мозг отказывался понимать происходящее, смущенный и потерянный в страхе.

— Я так не думаю — Ещё один удар дубинки снова заставил свет в моих глазах померкнуть.

Не знаю, сколько дней я уже нахожусь в этом подвале. Из-за частых обмороков я окончательно потерял счет времени. Осталась только постоянная боль и безжалостный холод.

Каждые несколько часов он приходит и избивает меня, на этот раз не говоря ни слова.

Страх ушел, оставив место тупой усталости. Я хотел только, чтобы это поскорее закончилось, чтобы он обрушил очередной удар дубинки мне на голову и я умер.

В очередной раз пересекая камеру в бесплодных попытках согреться, я вдруг испытал странное чувство... Будто забыл что-то важное, и теперь оно вертится на границе сознания. Что-то, что может мне помочь.

Как он сказал, называют этого демона? Я задумался, вспоминая.

Допельгангер!

На меня вдруг нахлынули воспоминания. Такие чужие и безмерно родные. Мои и в то же время чьи-то еще. Радость, грусть, ненависть, любовь... И кое-что еще.

Теперь я вспомнил, когда мы с ним виделись прежде.

Проклятый кирпич никак не хотел поддаваться, когда я, срывая ногти, выламывал его из стены. Расшатывая неплотно держащийся камень, я монотонно напевал про себя глупую детскую песенку.

Через некоторое время раздался такой знакомый скрип ключей в замочной скважине.

На этот раз я не стал пытаться уклониться от удара. Наоборот — я подался навстречу и камень в моей руке с глухим стуком ударил человека в висок. Тот с тихим стоном осел на землю.

Не спеша я перевернул его, нашарил ключи, поднял дубинку и, довольно насвистывая, вышел из комнаты, заперев за собой дверь.

Он правильно заметил, этот человек. Допельгангеры проживают жизнь того, чей облик копируют. Более того, они становятся этим человеком, приобретают его природу, вспоминая о своей сути лишь в моменты крайней опасности.

Да, мы с ним уже встречались. И ему удалось сбежать из клетки, где я держал его. После этого он пропал на долгие годы, и я расслабился, думая, что он умер.

А теперь он вернулся, видимо, решив возвратить себе свою жизнь.

Я усмехнулся. Он не учел одного — мы слишком живучи. А еще... мы хитрее.

А вот и то, что я искал. Мурлыча под нос детскую песенку, я начал медленно замуровывать дверной проем. Хорошо, когда всё под рукой, и цемент, и кирпичи — улыбнувшись, подумал я.

Когда последний кирпич занял свое место, я удовлетворенно осмотрел свою работу и прислушался. Тихий звук, будто кто-то скребет ногтями по железу. А затем протяжный стон. Похоже, он понял.

Я искренне рассмеялся. Больше он меня не побеспокоит.

Сколько же я здесь времени провел... Жена наверное в панике. Подхватив валявшийся неподалеку пакет с подарками, я поспешил домой.


Новогоднее поздравление

…Когда на экране появился Президент, Вера Ивановна и гости, кроме четырнадцатилетнего Владика, встали и взяли наполненные шампанским бокалы. Президента в семье Кузьминых чтили и уважали.

— Владька, встань! Президент же! — Вера Ивановна потеребила подростка за футболку, и тот нехотя поднялся.

Президент молчал.

«Волнуется, наверное», — подумал Александр Павлович, муж Веры Ивановны, отец семейства и человек труда.

Шурин Александра Павловича Михаил нетерпеливо посматривал на запотевшую бутылку водочки. Владька со скучающим видом смотрел в экран сотового телефона, его старшая сестра Нинка пыталась справиться с чрезвычайно сильной и громкой икотой, из-за неудачных попыток надолго задержать дыхание она стала красной и запыхавшейся.

Президент молчал и, не мигая, смотрел на празднующих с экрана телевизора.

Александр Павлович нервно кашлянул. Михаил почесал небритую щеку. Нинка как-то особенно громко икнула.

Президент молчал. Александр Павлович не выдержал президентского взгляда и отвел глаза.

«Неужели в отставку подаст? — испуганно подумала Вера Ивановна. — Как Ельцин тогда…» Она даже захотела перекреститься, но в руке был бокал с советским шампанским, и это ее почему-то остановило.

— Ну чего он тянет-то? — недовольно промямлил Михаил. Ему хотелось водочки, и молчание Президента его начинало раздражать. — Так ничего не успеем…

— Да заткнись ты! — нервно прервал шурина Александр Павлович, — может, война началась!

От такого своего неожиданного предположения отцу семейства стало совсем жутко. Он поставил бокал на стол — аккурат между сельдью под шубой и оливье — и принялся нервно стряхивать с себя несуществующую пыль, стараясь не смотреть Президенту в глаза.

— Косяк какой-то, — хихикнул Владик. — Запись не ту поставили. Надо же так облажаться. Кому-то будет звездец!

Александр Павлович отвесил сыну подзатыльник.

— Звездец — это не мат! — возмутился Владик.

Александр Павлович не ответил.

— А где это он? — спросила Нинка, кивнув на экран. Только сейчас все заметили, что Президент стоит не на фоне вечернего Кремля, а в каком-то мрачном помещении.

«В бункере снимали? — лихорадочно подумал Александр Павлович. — Точно война будет. Вот ведь жопа». Воевать Александр Павлович категорически не хотел, а кроме того, боялся за сына.

Президент все так же молчал, и казалось, что ничего говорить он уже не намерен, но неожиданно изображение дернулось, потом на секунду исчезло и появилось вновь. Президент заговорил.

— Дорогие россияне! Дорогие соотечественники! Заканчивается 20… год. Этот год был не простым для вас. Непростое экономическое положение, повышение цен и тарифов, неожиданные финансовые трудности и проблемы, связанные с банковской сферой — все это коснулось почти каждого из вас. Я бы мог сказать, что наступающий 20… год будет лучше, что он принесет нам экономическое улучшение и потерянную стабильность. Но я не буду обманывать ни вас, ни себя…

— Вот сука! — неожиданно возмутился Михаил.

— Дорогие россияне! — продолжал Президент. — На миру и смерть красна! Эта русская народная поговорка ярко и точно характеризует все то, что предстоит вам в ближайшие дни. Я буду краток: 20… года не будет. После моего обращения на всей территории Российской Федерации, включая Крым, начнется Кормление личинок Непредставимого Пхы. Я не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что бежать бесполезно. И я прошу вас принять смерть достойно, подобно тому, как это делали наши предки: Святые благоверные князья-страстотерпцы Борис и Глеб, Иван Сусанин, семья последнего Императора Николая Второго, Александр Матросов и многие другие…

— Чего это он гонит такое? — Владик посмотрел на отца. Александр Павлович, бледный как смерть, механически теребил себя за запястье. Сына он не слышал.

Президент тем временем уже заканчивал свою новогоднюю речь. Как и обещал, он был краток.

— Потратьте эти последние часы и дни на общение с родными и близкими, на изучение нашей родной истории, на занятия зимними видами спорта и на посещение Храмов. И помните: вы отдаете вашу жизнь ради великой Цели, что есть подлинное счастье. С праздником.

После последней фразы Президента, празднующие по некой внутренней многолетней инерции подняли бокалы, но чокаться все же не стали. Ясности не было. Зато был отчетливый страх.

Президент исчез с экрана. Вместо него на черном фоне начали мелькать какие-то непонятные белые знаки.

«Двенадцать», — отметила Вера Ивановна, глянув на настенные часы. Но вместо ожидаемого боя курантов из телевизора раздался тревожный набатный звон, а за окном раздались первые душераздирающие крики...

Александр Блог. “Оккультные корни Энергетической Сверх-державы. Часть одиннадцатая: Великое Кормление”


Зверь Мороз

Когда мы с братом были детьми, наш отец служил на Камчатке. Хорошо помню наш посёлок: выходишь за порог дома и оказываешься в царстве дикой природы. Красота необыкновенная, особенно зимой, когда на Камчатке шёл снег: мы носились по лесу, играя в следопытов. Из-за большого количества действующих вулканов и окружённая сопками, камчатская зима в нашем посёлке не была холодной и ветреной, зато снега выпадало столько, что закрывали единственную школу.

В один из зимних вечеров мой брат пришёл в слезах и заявил, что Дед Мороз плохой, он его напугал в лесу. Мы тогда спали в одной с братом комнате, и с этих пор он начал меня изводить, что Дед Мороз страшный, у него борода закрывает всё лицо, как у зверя, он рычит и хочет его съесть. Поверить в такое бессовестное враньё про Дедушку Мороза я не могла. Чтобы он выскочил из-за дерева, схватил моего брата когтями и, затыкая ему рот волосатой лапой, твердил: "Не кричи, змеёныш, я добрый Дед Мороз" — это перебор, даже от испытывающего на мне приёмы каратэ старшего брата.

Дальше он утверждал, что из леса раздался гул рога, после первого гудка похититель остановился, после второго, бросив добычу, драпал со всех ног. Мой брат, который добычей и был, драпал со всех ног в обратном направлении. Отец не исключал, что на брата напал медведь — куртка разодрана, царапины — и мужики вышли на охоту на шатуна, (медведи, разбуженные голодной зимой, идут к поселениям, это страшно опасное и хитрое зверьё начинает питаться людьми), шатуна они выслеживали несколько дней и ночей и всё же убили. Но на охоте пропал товарищ отца, дядя Толя. Его тоже долго и безрезультатно искали, а в один прекрасный вечер он заявился к нам домой сам.

Какой родичи праздник закатили! Дядя Толя был моложе родителей и относился к нам лояльно, но батя сказал спать, и его приказы в доме не обсуждались. Мы, естественно, спать и не думали, ждали, когда взрослые дойдут до кондиции "не до нас".

Как только послышалось пение об усталой подлодке, мы героически потопали подслушивать, о чём говорят старшие.

Спрятавшись за дверью, услышали мы вот что. Дядя Толя набрёл на следы и в азарте охоты заблудился. Камчадалом он не был, охотиться не умел; зная, что остальные — опытные охотники, в отсутствии навыков не признался, за это мой батя валил вину на себя. Патроны отсырели, и дать залп Толя не мог. Камчатский вечер застал непутёвого охотника заплутавшим в своих собственных следах, без спичек и фонарика, а ночь не оставила никаких шансов на спасение: голос он сорвал ещё днём, к тому же стоял страшный мороз. Выбившись из сил, он сел в сугроб, понимая, что засыпает навсегда, вот только проснулся он в юрте у костра, а напротив сидел старик-эскимос. В нашем краю ходили страшные слухи о злодеяниях шамана-отшельника, Толе стало не по себе, но он спросил: "Ты пацана в лес пытался утащить?" Старик сначала посмотрел ему в глаза, затем отвёл взгляд и, отводя взгляд за стариком, Анатолий увидел висящий в юрте огромный охотничий рог. Толя слушал детей не как остальные взрослые и помнил рассказ моего брата о том, что именно гудок рога обратил похитителя в бегство и спас ему жизнь. На вопрос: "Так зверь ли тащил ребёнка в лес?", шаман ответил: "Зверь!"

Толя сказал, что зверь был в шубе Деда Мороза и разговаривал, но оговорился, что так мальчишка сказал. Шаман ответил: "Больше не заговорит, человек не ест людей, а если ест, то будет зверем, люди будут охотиться на зверя и убьют ножом в сердце. У твой друг хороший длинный тонкий нож".

Кстати, когда шатуна валили, он не упал после двадцати шагов, как положено медведю, когда ему бьют в грудь из ракетницы и из стволов крупным калибром. Он быстро шёл на охотников, и мой батя саданул ему офицерским кортиком в сердце, а кортик у бати был, как бритва, острый, тогда шатун и упал замертво.

За это геройство дядя Толя и принёс от шамана отцу унты — сапоги из оленей кожи. Помню, он грохнул их на стол с криком: "А в это ты веришь?!"

Наступил Новый год, и я радостно встречала Дедушку Мороза в офицерских ботинках и торчащих из-под шубы чёрных со стрелочкой штанах. Весь кайф обломал брательник, с криками и воплями сныкавшийся от Деда Мороза под кровать, откуда он выкрикивал, что дядя Толя — лжец! Он обещал, что Дед Мороз больше не придёт. Тут Дед Мороз снял бороду и произнёс: "Mать твою за ногу!" Повернувшись ко мне без бороды, дядя Толя увидел девочку со слезами на глазах. Редкий случай выдался испортить двоим детям Новый год одним махом. Может, он и отмазался бы передо мной, мол, я Деда Мороза заместитель, но брат из-под кровати кричал: "Лжец" — и взрослые снова укатили на кухню распевать про усталую подлодку, доведя нас до кондиции "не до них".

А вот унтов таких на весь Дальний Восток ни у кого не было. Что отцу за них только не предлагали, но батя с ними не расстался, говорил, что они такие удобные, будто для него сшиты.

Автор: Серебряная пуля


Читайте также другие истории про Новый год и Рождество: